Органы юстиции сами признавали незаконные методы фабрикации контрреволюционных дел. К ним относились: запоздалое и поверхностное производство осмотра места происшествия; не выявление точного объёма погибшего имущества; бессистемность и неполнота допросов свидетелей, некритическое отношение к их показаниям, не выявление связи между обвиняемыми и наличия у каждого из привлекаемых обвиняемых оснований к совершению данного преступления, что вело к неосновательному привлечению по делу целого ряда лиц; придание политического характера обычному общеуголовному делу и т. п. [16, с. 21-23].
Инициатива возбуждения уголовных дел о контрреволюционных преступлениях в Удмуртии в 1935 г. исходила из разных источников: 4 -- по заявлению колхозов, 4 -- органов НКВД, 12 -- милиции, 5 -- по сообщению рядовых колхозников, 6 -- от следователей, 1 -- по сообщению райисполкома. О качестве расследования таких фальсифицированных дел свидетельствовала статистика: только 42 % дел было утверждено, 14 % -- прекращено и 44 % -- возвращено на доследование [28, ф. 635, оп. 2, д. 7, л. 79, 136]. Эти факты свидетельствуют о том, что виноваты были не только следователи, но и инициаторы мифических, надуманных преступлений. Утверждённые дела ещё не свидетельствовали об их доказанности.
Для выбивания нужных показаний применялись жестокие методы. Как писал М. Восленский, «подсудимого подвергали продолжавшемуся ряд суток непрерывному допросу. Следователи работали в три смены по восемь часов, допрашиваемому же не давали спать и в нужных случаях били и морили жаждой. Метод был безотказный: на какие-то по счёту сутки подследственный подписывал любой протокол». Затем обвиняемый отказывался от показаний и «конвейер» вновь повторяли. После чего допрашиваемый стремился к любому приговору, даже к смертной казни». Подсудимый заучивал свои показания на процессе и произносил слова признания в суде. Иногда письменные показания добывались с помощью избиения и издевательств над подследственным во время ночных допросов [2, с. 95].
Руководящие работники также не были застрахованы от репрессий по ст. 58-10. Ещё накануне «Большого террора» была проведена своеобразная чистка от антисоветских элементов в земельных органах. С 1 октября 1936 г. по 1 марта 1937 г. по центральному и местному аппарату системы Наркомата земледелия было осуждено 102 члена якобы антисоветских троцкистких организаций и групп, по системе Наркомата совхозов -- 35, суда и прокуратуры -- 17, советского аппарата -- 65, партийного аппарата -- 102 чел. [20, с. 549].
Разгул репрессий в период «Большого террора» дошёл и до Удмуртии. На судебных процессах рассматривали не только правонарушения, совершённые недавно, но и вспоминали прошлое. Статьи по государственным преступлениям имели обратную силу. В 1937 г. был репрессирован Уполномоченный Комитета по заготовкам сельхозпродуктов при СНК СССР по Удмуртии С. Перевозщиков. Его обвинили в том, что не всем хозяйствам предоставлялись льготы, облагали налогами крестьян, освобождённых от них. В числе репрессированных оказался И. Трофимов, заместитель председателя облплана, который с 1927-го по 1930 год возглавлял Вотское областное земельное управление, а затем руководил Вотским сельхозбанком. К расстрелу был приговорён и работник Заготзерна С. Хейфец, которого обвинили в умышленной порче зерна, заражении его клещом, в финансовохозяйственном развале организации Заготзерно. Не помогло и то, что раньше он работал чекистом.
И. Блинов, начальник сектора учёта Удмуртской конторы Заготзерно, был также арестован. Материалы следствия свидетельствовали о его якобы вредительской, антисоветской деятельности. По протоколу следствия, Блинов занимался антисоветской агитацией, направленной на развал колхозов. Он будто бы разъяснял колхозникам, что надо выходить из колхозов, т. к. в колхозах пользы мало и они уменьшают посевную площадь. К вредительской деятельности относили и то, что Блинов запутывал учёт на пунктах Заготзерна.
На суде по этим делам государственный обвинитель, помощник прокурора Удмуртской АССР сказал следующее: «Трудящиеся Удмуртской Республики высказывают гнев к этим врагам народа, требуют решительных мер борьбы к тем, кто пытался реставрировать капитализм в нашей стране, кто хотел подорвать базу зернового хозяйства... Суд вынесет справедливый приговор, мобилизующий на борьбу с классовым врагом. Требую меру наказания к подсудимым -- всех расстрелять».
Был расстрелян и П. Деськов за письмо контрреволюционного содержания, направленного И. В. Сталину. Раньше он работал директором МТС, заведующим сектором контроля исполнения Уральской области, в Трактороцентре, заведующим райздравотделом, председателем и секретарём сельсовета, учителем сельской школы. В 1932 г. его исключали из партии, когда был директором МТС, затем восстановили. В письме Сталину он писал, что «колхозники рассматривают современный колхоз как некоторую разновидность совхоза и хозяевами себя в нём отнюдь не считают, ибо в действительности все мероприятия по колхозному хозяйству проводятся административно». Деськов указывал на то, что поздние сроки сева яровых и озимых проводятся по указанию вышестоящих организаций [10, с. 168, 170-171, 173, 179-180]. Этого было вполне достаточно, чтобы приговорить человека к расстрелу.
В постановлении пленума Удмуртского обкома партии было сказано, что «ряд районных партийных организаций проглядели пролезших в земорганы, совхозы и партийные организации врагов народа, троцкистско-бухаринских шпионов, использовавших создавшиеся из-за неурожая кормовых затруднения в своих вредительских целях и нанёсших животноводству большой урон (Барышниково, Нылга, Можга, М. Пурга)». Чекистами было выявлено, что этих районах в 1936 г. проводились распределение по колхозникам лошадей, кулацкая агитация за убой скота, массовое расхищение кормов [28, ф. 567, оп. 1, д. 572, л. 35].
На непримиримую борьбу с «контрреволюционным вредительством» в области животноводства нацеливал циркуляр Прокуратуры РСФСР от 9 ноября 1937 г. Так, спецколлегией Верховного суда Удмуртской АССР были приговорены к расстрелу по ст. 58-7 и 58-10 УК директор Комсомольского совхоза Н. Кашицин, заведующий фермой Баранов и заведующий откормочным цехом Гудцов. В результате их не доказанного «вредительства» пало 168 голов свиней, было ссыпано в овраг 200 т минеральных удобрений, что привело к причинению материального вреда на 1,8 млн. руб. [20, с. 499].
Решением спецколлегии Верховного суда Удмуртской АССР в декабре 1937 г. несколько человек были приговорены к высшей мере наказания по ст. 58-7. Эта статья в большей степени была ориентирована на борьбу с экономической контрреволюцией. Она полагалась за «подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершённый в контрреволюционных целях путём соответствующего использования государственных учреждений и предприятий, или противодействие их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций» [22, с. 41]. Мера социальной защиты здесь также определялась по ст. 58-2 УК.
Об «эффективности» разоблачений контрреволюционеров с сентября по декабрь 1937 г. в организации Заготзерно Удмуртии можно судить по следующим фактам. За это время возбудили 7 уголовных дел с привлечением к ответственности 23 чел. Пять дел рассмотрели в суде, по которым приговорили к расстрелу 11 чел. В системе животноводства возбудили 6 дел и привлекли к ответственности 19 чел. В суде рассмотрели два дела и приговорили к смертной казни двух подсудимых [20, с. 512-517].
Смертная казнь стала наиболее устрашающим элементом в деятельности карательных органов. За высказанные мысли можно было не только попасть в лагеря, но и быть расстрелянным. Например, в Удмуртии некоторых заключённых расстреливали в 12-13 км от Ижевска в лесу и закапывали на глубину 2 м в присутствии врача, который констатировал смерть [28, ф. 459, оп. 3, д. 3, л. 192].
Среди обвинённых оказался и председатель колхоза д. Петровцы Карсовайского района М. Некрасов. Его обвинили во вредительстве: расхищении колхозного имущества с причинённым убытком колхозу в 26 тыс. руб. Он якобы гноил колхозный хлеб, лён, картофель, клевер. В 1936 г. сгноил 200 ц грубых кормов, расхитил 100 ц сена. Из-за отсутствия кормов допустил гибель 26 лошадей, 120 коров, 116 свиней. Находясь в таком положении, 22 хозяйства колхоз вынуждены были покинуть, а три человека покончили жизнь самоубийством.
Заместителя заведующего Карсовайского районного земельного отдела Удмуртии М. Ившина обвинили в том, что он будто бы в течение трёх лет занимался вредительством сельского хозяйства.
Он умышленно проводил в колхозах неравномерную загрузку полей по 30 и 50 га, нарушал севообороты для снижения урожая. План сева озимых доводил сверх пределов семипольного севооборота -- в результате происходили недосев и снижение урожайности. По указанию Ившина проводилось двойное обложение колхозов хлебопоставками. Он срывал планы освоения целины, неправильно распределял колхозам государственную семенную ссуду. Так, 24 колхозам выдал ссуды сверх плана 571 ц, а 53 колхозам недодал 1470 ц. В 1936-1937 гг. сорвал подготовку к стойловому периоду. В связи с необеспеченностью кормами в ряде колхозов случился массовый падёж скота, достигавший среди коров 37 %, среди свиней -- 44 % и овец -- 77 % [28, ф. 459, оп. 3, д. 3, л. 191-192].
Директор Пустошинского совхоза Граховского района Удмуртии С. Ковязин был расстрелян по ст. 58-7 по приговору Верховного суда Удмуртии в январе 1938 г. Его обвинили во вредительских действиях по снижению урожайности и уничтожению поголовья свиней. Совхоз постоянно не вывозил минеральные удобрения со станции. В свинарнике были антисанитарные условия и плохое содержание свиней, что приводило к высокому падежу скота из-за болезней. За 1936-1937 гг. погибло свыше 2 тыс. свиней на сумму 429 тыс. руб. [28, ф. 459, оп. 8, д. 35в, л. 1-2].
Под ст. 58-7 УК попали Я. Резепов, заведующий школой, член ревизионной комиссии колхоза и середняк Д. Зюзиков, председатель колхоза. Их спецколлегия Верховного Суда Удмуртской АССР в ноябре 1937 г. приговорила к расстрелу. Они обвинялись в развале колхоза, ведении подрывной вредительской работы. Оба подсудимых якобы умышленно сгноили в 1935 г. 60 % собранного хлеба и 300 ц семенного материала. Под их руководством скот кормили гнилым фуражом от чего пали 21 голова КРС, 24 лошади, а остальные животные были выведены из строя. В 1936 г. весенний сев был сорван, колхоз остался без хлеба и семян. 30 % колхозников покинули колхоз. Обвиняемые будто бы проводили контрреволюционную агитацию террористического характера. Помимо этого, Резепов насиловал малолетних учениц [28, ф. 459, оп. 3, д. 3, л. 174]. Директора Можгинской МТС Удмуртии, которая была на хорошем счету, работала с прибылью, объявили врагом народа за то, что он будто бы проводил открытую контрреволюционную агитацию среди колхозников, распространяя лживые слухи о голоде в колхозах. В разговоре с секретарём райкома партии он пожаловался на то, что «колхозники остались без хлеба, нужно им помочь. В колхозах падёж скота, скот нужно раздать колхозникам» [23, с. 40].
В 1938 г по ст. 58-10 получил 7 лет лишения свободы бывший кулак из Удмуртии, ранее судимый по ст. 61 УК РСФСР (отказ от выполнения повинностей, общегосударственных заданий или производства работ, имеющих общегосударственное значение). Отбыв наказание, он вновь вёл контрреволюционную агитацию, призывал к выходу из колхоза. Будучи членом правления, не проводил записи отработанных трудодней, запутал отчётность. Его также обвиняли в умышленных поставках на склады Заготзерна некондиционного зерна [28, ф. 459, оп. 8, д. 35в, л. 74].
В контрреволюционеры можно было попасть и следующим образом. Т. Лушникова обвинили по ст. 58-10. Он характеризовался как кулак, который в 1931 г. проводил среди селян агитацию против колхозного строительства, а в 1937 г. на общем колхозном собрании высказался против покупки жатки. Лушникова обвинили и в том, что до революции он являлся торговцем. На самом же деле в ходе судебного следствия выяснилось, что при царе он воевал на германском фронте. Его избрали в 1931 г. первым председателем колхоза. В 1937 г. он выступал против сбора денег с колхозников на покупку жатки и предложил собрать задолженность перед колхозниками с председателя колхоза и членов правления, и на эти деньги выкупить жатку [28, ф. 459, оп. 3, д. 20, л. 56-57].
Подобных обвинений имелось немало. Уголовные дела возбуждались по надуманным основаниям. Содержание ст. 58 позволяло наказать практически за любые действия/бездействия. Просчёты в организации производства, критические высказывания давали основания для возбуждения уголовного дела по государственному преступлению. В 1937 г. только за антисоветскую пропаганду в Удмуртии репрессировали 3266 чел. [10, с. 286].
В связи с возросшими масштабами уголовных преследований по специальным делам увеличилось число случаев возвращения дел на дополнительное расследование и отмена приговоров. В Удмуртии было выявлено, что подготовительные заседания судебной коллегии по уголовным делам проводились с нарушением закона о судопроизводстве и Уголовно-процессуального кодекса: без секретаря в составе членов Верховного суда, протокол и определение подготовительного заседания писались шаблонно докладывающим членом суда, определение заменяло протокол подготовительного заседания.
В первом полугодии 1938 г. из Верховного суда РСФСР возвратили 118 дел. Без изменения оставили 72 % дел. К числу отменённых и возвращённых на дополнительное расследование дел относились
главным образом приговоры по обвинению по ст. 58-7 УК. Эти дела подчас были без заключения экспертной комиссии или с замечанием экспертной комиссии с некомпетентным составом [28, ф. 459, оп. 3, д. 20, л. 2, 49]. Многие приговоры в Удмуртии отменили из-за внесения в описательную часть приговоров подлинных контрреволюционных фраз. Теперь выступления обвиняемых лишь пересказывались.