[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 5]
131
[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 5]
131
УДК 821.161.1Юльский.07
Дальневосточный федеральный университет
Космогонический образ дракона-уробороса в художественном восприятии писателя русского дальневосточного зарубежья
Б. Юльского
Статья продолжает исследования, посвященные творчеству писателя дальневосточной эмиграции Бориса Михайловича Юльского (1911-- 1950?), жизнь и судьба которого были связаны с Китаем. Сегодня об этом литераторе и человеке известно крайне мало. С 1921 года он жил в Харбине, сотрудничал с местными литературными журналами и альманахами: «Луч Азии», «Заря», «Прожектор», «Русское слово», «Феникс», «Нация», «У родных рубежей», «Прибой», «Рубеж». В наши дни пристальное изучение своеобычного творчества этого русского писателя, выросшего в Китае, стало возможным благодаря тому, что вышел сборник его рассказов «Зеленый легион» -- книга, в которой по мере возможности собрано сохранившееся на сегодняшний день наследие писателя.
В предыдущих статьях на примере знаковых ориентальных мифопоэтических образов уже были предприняты попытки рассмотрения особенностей художественного изображения традиционных китайских демонологических образов в рассказах Юльского [Кириллова, 2014, с. 231--239; Кириллова, 2016, с. 70--74]. В этой статье речь пойдет о мифологическом восточном образе дракона. В творческой интерпретации русского писателя образ дракона во многом представлен через ориентальные мотивы недеяния, созерцания, отшельничества, темы космогонии и мироздания. В процессе исследования использовалась формулировка ориентального мотива и образа, данная исследовательницей Е. Е. Жариковой: «...это устойчивый формально-содержательный компонент художественного текста, воплощенный в системе ориентальных образов. Ориентальный образ -- это константный для поэзии Востока образ, который в разных контекстах (смысловых, временных) сохраняет свою соотнесенность с ценностным и предметным миром восточной культуры. Это образ, по которому идентифицируется восточная тема в литературе» [Жарикова, 2007, c. 7].
Образ дракона в ориентальной культуре и мифологии
Дракон -- мифологическое чудище (тератоморф), значится в бестиариях. А. П. Терентьев-Катанский в своей книге «Иллюстрации к китайскому бестиарию: мифологические животные древнего Китая» отмечает, что «истоки животного эпоса следует искать в древних культах животных. Роль животных в религиозных верованиях была весьма велика. Животное считалось спутником или помощником бога -- лань Артемиды, Кербер Плутона, обезьяна Хануман Рамы. Животные-тотемы считались не только символами народов, но их прямыми предками» [Терентьев-Катанский]. Дракон в изобразительном искусстве многих народов -- важный персонаж большой символической силы. В мифологии китайцев одно из четырех священных существ. Образ дракона -- знаковый ориентальный мифический образ, пронизывающий всю китайскую культуру. Он одновременно соединяет в себе конструктивное и деструктивное начала. «Умея летать, китайский дракон демонстрирует свою связь с Небом и Землей» [Жарикова, 2007, с. 38].
Во многих легендах и сказках драконы играют доминирующую роль, а в изобразительном искусстве и в художественных промыслах их образы становятся организующим центром сюжетов. Дракон -- универсальный и очень сложный символ. Крылатый змей объединяет в себе змею и птицу, дух и материю. В китайском символизме дракон и змей неразрывны. Дракон представляет высшую духовную силу, сверхъестественное, бесконечность, божественную силу перемен и трансформации, ритмы природы, закон становления, мудрость, силу. Он -- Солнце, свет и жизнь, небо, высшая власть. В древнекитайской картине мира дракон представляет первосущество ян, то есть персонифицирует размножение, плодородие и активность и благодаря этому часто становится мотивом декора с функцией защиты от демонов [Дракон-1]. Впоследствии символика дракона стала амбивалентной, обозначая, например, благодатные дожди, следующие за грозами, и, вместе с тем, разрушительные силы молнии и наводнения.
В мифологии многих народов, в том числе в славянском фольклоре, дракон -- фантастический образ крылатого (иногда многоголового) огнедышащего змея (образ сказочных чудовищ Змия, Змея Горыныча). Дракон -- образ водной стихии -- представлялся часто огнедышащим (соединение противоположных символов воды и огня). Именно отчасти таким «огненным чудовищем» под влиянием западной и восточной традиций одновременно видит дракона известный поэт дальневосточной эмиграции Арс. Несмелов, пересказывая древнее предание-песню «Легенда о Драконе»: И вечерел, / Уже багрово-синий, / Простор Янцзе, / Закатом осиян. <…> / И… там, / Где солнце / Медно-красным диском / Склонялось в аспид / Острогрудых куч, / Вдруг появились / В отдаленьи близком / Клубящиеся змеи / Чёрных туч… / Из дыма их / На аспидные кручи, / Окрасив в пурпур / Блеклый небосклон, / Неслышно выполз / Сказочно могучий / Тысячекрылый / Огненный дракон [Несмелов, 2006, с. 210--212]. Однако, находясь под властью традиционных китайских представлений, дракон для поэта здесь еще и символ непорабощенной, своенравной водной стихии: И, / Стерегущий реку / Неизменно, / Разбив стекло / Завечеревших вод, / Он, / Пасть раскрывший, / Проглотил мгновенно / Гудком гремевший / Вражий пароход. / И скрылся снова… / Солнце опускалось… / Победно пела / Каждая струя. / И до рассвета / Грозно отражалась / В огне зыбей / Драконья чешуя. <…> / Усталый ветер / Треплет парусиной / И ласково лепечет о грозе… / И в блеске молний выгибает спину -- / Драконью спину -- / Голубой Яньцзе [Там же].
На Востоке дракон, как правило, есть Сила Небесная, несущая благо, тогда как на Западе он представляется существом хтоническим, несущим разрушение, злым. На Дальнем Востоке дракон символизирует сверхъестественную силу, мудрость, скрытое знание, силу вод, несущих жизнь. Дракон идентифицируется с небесными богами и их земными представителями -- императорами как людьми мудрыми и благородными. Дракона ассоциируют, с одной стороны, с морем и пучиной морской, с другой -- с вершинами гор, облаками и солярными восточными регионами. Выступая в роли чудищ, драконы -- автохтонные владыки земли, с которыми приходится бороться героям, завоевателям и созидателям, чтобы захватить или освоить землю. Они же являются хранителями сокровищ и доступа к тайному знанию [Дракон-2].
В Китае дракон считается символом весны и востока. Дракон -- водное «животное», тесно связанное с дождем, туманом, облаками. Зеленовато-голубой дракон, или Лун, живет в водоемах, реках, контролирует природные явления, связанные с осадками, водой, это «чудовище выполняет функцию медиатора -- связующего звена между Верхними Водами и Землёй» [Жарикова, 2007, с. 38]. Связь дракона с водой, живительным дождем, урожаем и плодородием иногда вторично осмыслялась таким образом, что дракон выступал воплощением положительного начала, как помощник, дающий людям воду и богатства. В древнекитайской мифологии крылатый Лун помогает легендарному герою Юю -- основателю династии Ся: Лун тащит по земле свой хвост и тем самым определяет пути, по которым нужно прорыть каналы для воды. Змея (шэ) в народе считается «маленьким драконом». Даже первая женщина Нюй-ва представляется в мифологии в виде получеловека и полузмеи.
Дракон (Лун) является «тотемом» китайской нации. Китайцы называют себя потомками дракона. Начало этого отождествления связано с эпохой легендарных правителей Китая, о которых говорится, что Хуан-ди внешне походил на дракона; мать Яо зачала его от дракона; Шунь имел во внешности черты дракона, и ему помогал править золотой дракон. Таким образом, дракон -- символ доброго предзнаменования и символ императора. Позднее -- вплоть до 1911 года н. э. -- император имел в своей титулатуре титул «живой дракон»; трон императора носил название «драконьего престола»; изображения драконов помещались на церемониальных императорских одеждах, знаменах, священной утвари [Терентьев-Катанский].
Образ дракона в творчестве Юльского в контексте даосизма
Рассказ «Путь Дракона» впервые был опубликован в харбинском альманахе «Рубеж» (№ 45, 1939). Семантика названия рассказа сразу вводит мотив пути, настраивает читателя на восприятие экзистенциальной проблематики, присутствующей в тексте, так как восточный дракон вызывает сложную цепь ассоциаций, связанную с китайской философией. И «путь», и «дракон», будучи сами по себе мощными концептами, соединяясь, преобразуются в единую философскую категорию. Особое настроение текста позволяет говорить о философии Китая. В названии рассказа заключено, в широком смысле, философское понятие поиска себя, своего жизненного предназначения; в узком смысле -- указание на жизнь человека как она есть, от рождения до смерти, в том числе жизнь и судьбу персонажей: старика Луна, хунхузского главаря, людей из отряда, дракона.
Дао, как известно, переводится с китайского «путь». Рассказ пронизывает даосское мироощущение. Старик, озеро, уединение -- эти образы во многом отражают понятие «дао». Дао недоступно чувственному восприятию: то, что можно услышать, увидеть, ощутить, понять -- это не дао. Даосизм -- популярная философия и религия Китая. Согласно даосизму, жизнь природы и людей протекает по определенному пути -- дао. «Дао -- закон спонтанного бытия космоса и человеческого общества, космогоническое порождающее начало, генетически предшествующее миру “оформленных вещей”. Дао предстает в двух основных ипостасях. Первая из них -- одинокое, отделенное от всего, постоянное, бездеятельное, пребывающее в покое, дающее первоисток Небу и Земле и принципиально не доступное ни восприятию, ни словесно-понятийному выражению начало. Вторая ипостась дао -- всеохватное, всепроникающее, подобно воде, изменяющееся вместе с миром, действующее и проявляющее себя в “оформленных вещах” начало, что определяется в даосской философии как его благая сила -- дэ. В этой ипостаси дао доступно восприятию и может быть выражено посредством словесного имени или понятия» [Кобзев, 2006, с. 232--236]. Даосизм вобрал в себя весь пантеон древних богов, существовавших до конфуцианства. «Идеи даосизма широко проникли в литературу, смешались в ней с красочными народными преданиями» [Желоховцев и др., 1983--1994, с. 132--136].
Мотив пути в рассказе Юльского связан с образом дракона и раскрывается в сложных ассоциациях, возникающих при прочтении текста. Мотивы недеяния, созерцания, отшельничества, символизирующие добровольный уход от мира, потерю с ним связи, реализуются через образы старика-китайца, полуразвалившейся фанзы, опиумного дыма, красного поля мака. Идея пути художественно разрабатывается в тексте посредством синонимов тропинка, дорожка, дорога, которые в русском языке тоже могут символически обозначать жизнь человека. Здесь они служат названиями объектов материального мира: это та самая тропинка, по которой идет отряд, та самая, по которой убегал от преследователей раненый Лун. Можно увидеть, как мастерски реализует свою мысль автор: тропинка, идущая сквозь тайгу между камней по узкому хребту, -- это метафора жизни человеческой, жизни среди опасностей, с подъемами и резкими обрывами. Юльский в экспозиции рассказа рисует неоромантический пейзаж, и в его описаниях присутствуют напряжение, роковая опасность, в нем есть чтото заведомо трагическое: Тропинка ползёт по склону…; Дорожка тянется по узкому, как лезвие ножа, гребню...; …крутые, почти отвесные склоны… [Юльский, 2011, с. 29--30]. Чуткий читатель должен прислушаться к своим ассоциациям: изгибы, напоминающие змею, отвесные склоны, яркие, красные, как кровь, цветы, тонкая и крутая тропинка. Юльского можно назвать таёжным Джеком Лондоном, маньчжурским романтиком. Сам писатель в рассказе «Закон жизни» сравнивает своих героев с героями Джека Лондона.
Историческая основа рассказов Юльского: лесная полиция и хунхузы
22 апреля 1942 года, заполняя анкету Главного бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ), в графе «Год поступления на военную службу и род войск» Юльский напишет: «С июля 1938 года по июнь 1941 служил в охране на Восточной линии». По воспоминаниям Е. П. Таскиной, в 1940-е годы японцы требовали от оккупированной Маньчжурии всё больше ресурсов для фронта, для тихоокеанской войны. Маньчжурия надрывалась от поставок. В это время активно агитировали за переселение городского населения в сельскохозяйственные районы -- на «землю». Предлагалось ехать в Тоогэн, в Покровку и другие отдаленные места Маньчжурии, по свидетельству очевидцев, красивейшие, но требовавшие тяжелого и непривычного труда. В числе тех, кто уехал из Харбина работать на одну из лесных концессий, был Борис Юльский [Таскина, 1991, с. 32]. В течение трех лет Юльский служил в лесной полиции Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), созданной главным образом для охраны полосы отчуждения от нападения хунхузов. В дальнейшем это нашло отражение в его циклах рассказов «Зелёный легион» и «Зелёная пустыня».
Хунхузы -- разбойники, буквально -- «краснобородые». Так назывались организованные банды китайских налетчиков в провинциях СевероВосточного Китая (Маньчжурии), Кореи и Монголии, а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока во второй половине XIX -- первой половине ХХ веков. Активно действовали хунхузы и во Владивостоке [Шкуркин, 2011, с. 299--325; Ершов, 2010]. Хунхузы беспощадно и жестоко грабили население небольших деревень, затерянных в лесу, и в такой обстановке русские отряды лесной полиции, истреблявшие хунхузов, в текстах Юльского действуют как положительные героиосвободители. Молодой писатель в силу возраста гражданскую войну не застал, участия в ней, разумеется, не принимал, но героика войны для него сконцентрировалась в борьбе лесной полиции с хунхузами. «На материале фронтирной мифологии Юльский создает новую художественную мифологию, сквозь которую пропускает и свои познания культуры Востока, и личную мифологию патриотизма. Самый “беспочвенный” из русских эмигрантов, обратившихся к “фронтирной мифологии”, он обретает в этих сюжетах родину, которую вместе с китайцами, маньчжурами, корейцами населяют русские» [Забияко, 2011, с. 166].
Следует обратить внимание, что хунхузы, лесные бандиты, в русской эмигрантской литературе фигурируют довольно часто: О жене и матери забыл, / Маузер прикладистый добыл / И, тугие плечи оголя, / Вышел за околицу в поля. / Те же джунгли этот гаолян, / Только без озёр и без полян. / Здесь на свист хунхуза -- за версту / Свистом отзывается хунхуз (Хунхуз) [Несмелов, 2006, c. 139]. Любопытно также отметить, что в творчестве русских поэтов дальневосточного зарубежья сам образ дракона часто ассоциировался с преступным миром, хунхузами, лесными бандитами, контрабандистами: Ночь. / На мысок / Берег хвост опускает драконий, иглистый -- / Шаткий от крена, -- / Парус контрабандиста [Там же, с. 215]. Образ тератоморфа овеян, несомненно, романтическим пафосом, дракон иногда выступает и как покровитель мира разбоя и вольницы.