Хорошо известно также, как многие ученые-этнографы, синологи, изучавшие китайскую ментальность, даже в своих «академических» размышлениях активно использовали образ дракона. Инженер В. Н. Рудоко пов, после Русско-японской войны занимавшийся угольными разработками на восточной линии КВЖД в Маньчжурии, описывая в своем очерке 1910 года китайских разбойников, хунхузов и в целом предостерегая Европу от «жёлтой опасности», сравнит китайцев с драконом: И когда начнёт шевелиться этот гигантский «дракон», разбуженный от своего глубокого векового сна нами же, европейцами, то «заморским чертям» станет очень тошно. «Заморские черти» должны помнить, что на Востоке, в скрытом пока состоянии, огромное накопление энергии, которая, перейдя в состояние явное, может обрушиться гигантской волной на Запад и захлестнуть и потопить в себе всё, что будет встречаться на её пути [Рудокопов]. В таком же смысле распространенный образ дракона использует маньчжурский писатель-натуралист Н. А. Байков. В гигантских городах-муравейниках Китая живет душа народа-старца, спит легендарный, страшный для изнеженной Европы желтолицый дракон: Дракон спит там, где рождаются истоки Сунгари, в тёмных лесах священной горы в Стране утреннего спокойствия. Корейцы называют эту гору Пак-ту-сан, она высока, и вечный снег закрывает её таинственную вершину! Внутри горы этой спит тысячелетним сном жёлтый дракон; когда ворочается он, земля дрожит, огонь и дым от дыхания его вылетают из трещин горы; в гневе он рычит, колеблет зубчатым гребнем своим горы и долины и снова засыпает… Теперь всё чаще слышится его рёв, и скоро уже он встанет и пожрёт всех белых дьяволов, пришедших к нам издалека ради наживы [Байков, 2011, с. 510]. В уста своего героя -- старого лесного бродяги-таежника, отшельника, искателя женьшеня Лу-фан-бина -- Байков вкладывает такие размышления, которыми тот вдохновенно и фанатично наставляет своего молодого племянника: Скоро, скоро уже наш великий жёлтый дракон стряхнёт с себя долгий сон, выйдет из-под земли, откроет свою страшную пасть и поглотит всех врагов наших, тогда опять настанет в Китае мир и тишина, вспомнит народ наш забытые заветы предков и великих учителей своих, и слава Поднебесной Империи разольётся по всей земле! Ты, может, увидишь под старость великие события, и тебя коснётся могучим крылом своим Великий Дракон непобедимых, бесчисленных полчищ Срединного государства! [Там же, с. 511].
Надо отметить, что сам Юльский в предисловии к «Зелёной пустыни», куда и вошел рассказ «Путь Дракона», в собственном комментарии «От автора», объясняя, очевидно, свое обращение к столь необычным, экзотическим для русского читателя темам представленного цикла, напишет: «В мире существует, вероятно, не одна сотня книг, описывающих жизнь французского Иностранного легиона. Герои этих книг -- люди, забро шенные со всех концов земли в пески Марокко и Алжира, в тропические леса, тростники и болота Аннама. Есть много книг о дальних уединенных постах канадской лесной полиции, охраняющей британский закон на границе Великого Белого безмолвия. Жизнь героев этих увлекательных книг представляется читателю полной экзотики и волнующих переживаний. И серебряный экран кино рассказывает о них сказку за сказкой… Очерки, помещенные ниже, не претендуют на экзотику тропиков или трагичность Белой Пустыни. Они правдивы и абсолютно далеки от фантазии. И они говорят о русской лесной полиции -- о Русском легионе, собранном со всех концов России и сторожащем закон маньчжурской тайги, Великой Зелёной Пустыни» [Юльский, 2011, с. 29].
Повествуя о Маньчжурии, этнограф, синолог П. В. Шкуркин, переводчик на КВЖД, автор многих книг и статей по китаеведению, в одном из своих рассказов безапелляционно напишет: Как тяжко приходится тем несчастным, которые за действительное ли преступление или просто вследствие интриг, попадают сюда в ссылки! Хотя говорят, что на Дальний Запад ссылают ещё дальше, но оттуда люди возвращаются, а из Маньчжурии -- никогда [Шкуркин, 2011, с. 317]. Подобные описания жителей лесов, охранников, вынужденных жить в тайге, можно встретить у разных дальневосточных писателей: Не слышно смеха и шуток; лица солдат были серьёзны, говорили тихо, вполголоса. Обстановка действовала на человека: вечный полумрак дремучей тайги угнетал, а своды лесных великанов давили, принижая дух, настраивая мысль пессимистически, заставляя гордого человека сознаться в своём ничтожестве перед величием грандиозной природы. Вот почему народы, живущие в лесах, угрюмы и сосредоточенны, серьёзны и молчаливы. Житель леса -- это философ по натуре и по складу мыслей, более материалист, чем идеалист [Байков, 2011, с. 179--180].
Такое никогда не покидающее ощущение опасности, постоянное пребывание в темных дремучих лесах, жизнь, сопряженная с лишениями и изоляцией, непростая борьба с суровой природой не могли не повлиять в целом на психологическую атмосферу в Лесном лагере, и в частности, на душевное настроение Юльского. Отчужденность каждого, замкнутость в себе накладывали особый отпечаток на таежных бродяг. В таких условиях требовалось убедительное философское объяснение всему происходящему, дающее силы жить в этих условиях, мириться со смертью товарищей. И силы в этих условиях дало отнюдь не христианство, а смесь верований и религий Китая. «Герои повествований Юльского -- хунхузы-китайцы, русские солдаты -- помещены в лиминальную ситуацию “жизнь / смерть”. Пограничная ситуа ция, когда смерть заглядывает человеку в лицо, проявляет все скрытые в нём потенции, стирает этнические преграды» [Забияко, 2013, с. 29].
Космогоническая сущность дракона-уробороса в интерпретации Юльского
Сюжетообразующим элементом рассказа «Путь Дракона», включая трагическую напряженность экспозиции, является дракон. Дракон впервые появляется не в «Легенде о Луне», а раньше -- в экспозиции. В ландшафте удивительно угадываются очертания фантастического существа -- дракона. Хребет сопки -- хребет дракона; изгибы его, «извиваясь в стороны, поднимаясь и опускаясь, напоминают ползущего змея» [Юльский, 2011, с. 29] -- так вырисовывается тело гигантского ящера. Тропинка поднимается и опускается, очерчивая формы тела дракона. Оттенками красного переливается чешуя, озера блестят, как драконьи глаза, -- в Китае считается, что драконы живут в воде.
В произведениях Юльского природа, представленная мощным телом вырисованного в тайге и на склонах холмов дракона, отлично вписывается в представления китайцев о мире. Как отмечает Е. Н. Филимонова, обращаясь к образу священного дракона в переводах с корейского и китайского языков, слово дракон встречается во многих сравнительных конструкциях, в том числе -- в описаниях природы: Эта гора похожа на свернувшегося в клубок Дракона [Филимонова, 2004, с. 57], или Изогнутые сосны на утёсах клонятся под порывами ветра, будто старый дракон выгибает спину [Там же], или Птицы на деревьях там славят добрые дела, а в изогнутых соснах на скалах дует свежий ветерок, будто спит старый дракон [Там же]. У поэта восточной ветви эмиграции Вс. Н. Иванова находим: Китайцы ходят с фонарями / С большими, красными, как луны, / Что над китайскими полями / Вписали огненные руны. / Суровы древние законы / И потому покой их мирен: / Ведь вкруг селений и кумирен, / Змеятся горы, как драконы [Русский край, 1921].
Древняя «Книга гор и морей» («Шан хай зынь») -- основной источник сведений по мифологии Китая -- сообщает о колоссальном драконе с лицом человека, который раскинулся на весь мир. Собственно, он и есть первоначальный мир. «Когда дракон закрывает глаза, опускается ночь, когда открывает -- наступает день. Когда он дует, набегают облака и идёт снег, дыхнёт -- солнце начинает печь и возвращается лето» [Юань Кэ, 1987, с. 31]. Этот фантастический дракон Чжулун -- Дракон со Свечой с горы Чжуншань -- обладает многими чертами первосоздателя мира. Образ, как можно полагать, наиболее архаический в китайской мифологии [Шамякина, 2009, с. 45--46]. Дракон Чжулун в одном из космогонических мифов называется создателем Вселенной, но особо подчеркивается, что он -- разгоняющий мрак. Таким образом, как отмечается в китайской мифологии (источниками являются древний трактат «Книга гор и морей», фрагменты философских и исторических сочинений, а также поэзия Цюй Юаня (IV до н. э.)), китайский дракон -- символ вечно движущейся и эволюционирующей природы, которая не враждебна человеку, но требует особого отношения и понимания [Китайская мифология]. С драконом связаны все наиболее значимые объекты природы: За Воротами Холода / Властвует грозный дракон; / Свечи -- вместо зубов, / Пасть откроет -- и светится он [Ли Бо]. В целом дракон, как существо химерическое, выступает в Китае создателем буквально всех важнейших природных процессов и явлений.
Примечательно в этом смысле содержание удэгейских мифов об образовании земли (Нани). Нани -- самоназвание удэгейцев, что значит «люди земли». Удэгейцы -- коренное аборигенное население Приморья и Приамурья, чей язык относится к амурской группе тунгусо-маньчжурских языков. Сотворила небесная утка Ба Гая Землю в виде огромнейшего дракона с необозримыми просторами суши, реками и морями. Голова дракона находится на северо-востоке, а ноги на юго-западе. Плавает он на рыбе Тау. Чуть рыба моргнёт глазом -- земля колышется, хвостом махнёт -- землетрясение начинается [Подмаскин и др., 2010, с. 12]. Одна из удэгейских сказок «Салемкои» так и начинается: Это в давние времена было. В те времена люди верили, что земля -- огромный живой дракон, который на рыбе Тау плавает [Там же, с. 131]. Таким образом, дракон -- наилучшее образное воплощение мудрой, разнообразной, доброй и страшной, непредсказуемой и прекрасной Природы [Шамякина, 2009, с. 46--47, 53].
Образ дракона в творчестве Юльского растворяется в природе, выступает символом уробороса -- пожирающего свой собственный хвост, свернувшегося в кольцо змея или дракона. Возможность змея скручиваться ассоциируется с кругом, который всегда считался самой совершенной из геометрических фигур и самой архаической. Уроборос является одним из древнейших символов, известных человечеству. Наиболее распространенная трактовка описывает его как репрезентацию вечности и бесконечности, в особенности -- циклической природы жизни: чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и умирания. Уроборос символизирует отсутствие дифференциации, совокупность всего, изначальное единство, самодостаточность. Порождает сам себя, сам с собой соединяется в браке, сам себя оплодотворяет, убивает. Уроборос связан с вечной цикличностью времени, бесконечностью в пространстве, истиной и познанием в одном лице. Изображения уробороса на надгробиях символизируют бессмертие, вечность и мудрость. Во многих мифах он обнимает собой весь мир и отождествляется с круговым течением вод, окружающих землю. Уроборос может поддерживать мир и его существование, и в то же время он вносит смерть в жизнь и жизнь в смерть [Уроборос].
С символом уробороса в древнекитайской натурфилософии напрямую связана монада, воплощающая концепцию «инь и ян». Также для изображений уробороса в Древнем Китае характерно размещение яйца внутри пространства, которое охватывает телом змея; предполагается, что это является одноименным символом, созданным самим Творцом. «Центр» уробороса -- упомянутое пространство внутри кольца -- в философии нашёл отражение в понятии «дао», что означает «путь человека» [Откуда взялся …].
Таким образом, в рассказе Юльского всё переплелось, всё образует единый круг, круг дао. Мифические существа соседствуют с людьми, ими не замеченные. Они вершат судьбы людей: кого-то одаривают, когото уничтожают. Реальный мир населен богами и божками, кишит духами мелкого ранга, и эта тайная, но от этого не менее реальная жизнь открывается только тому, кто готов увидеть или почувствовать ее. Видеть этот мир могут особые люди, достигшие истины в своих душевных поисках, люди, очистившие душу от бренного.
Мотив оборотничества и сказочность повествования
В начале рассказа Юльского дракон еще не назван, но его присутствие ощущается. Лес -- часть дракона, дракон -- часть человека, человек -- часть леса. Основная, характерная черта образа дракона -- химеризм: «Это может означать единство духа и материи, а также вечное превращение всех природных форм, перетекание одной формы в другую» [Шамякина, 2009, с. 48]. Круг жизни замкнут; жизненные частицы растворяются друг в друге, образуя первородный хаос. Трудно не почувствовать в тексте влияний китайской философии и учений на творчество Юльского. Вот «старик с нависшими белыми усами», «пергаментным лбом» и «двумя жёлтыми зубами» [Юльский, 2011, с. 30], -- это вырисовывается морда дракона, так его традиционно изображают на китайских картинах. Мотив перевоплощения, или оборотничества, подчеркивает в старике бесстрашность, невозмутимость, абсолютное спокойствие. Старик никого не боится. Ему некуда спешить, он достиг состояния полного соединения с природой, ведь будучи «всем и ничем», дао создает мир. Уединение -- обязательное условие для постижения дао и даосского бессмертия.
Если читатель до сих пор ни о чем не догадался, то встреча со стариком буквально сталкивает нос к носу с драконом. Дракон дан в традиционном своем китайском описании: с усами, клыками и длинным извивающимся телом. Согласно Ванг Фу, дракон имел девять соответствий. «Его изображали в самых причудливых формах: голова дракона, как у верблюда, усы, как у зайца, глаза, как у быка, шея, как у змеи, брюхо, как у ящерицы, чешуя, как у карпа, когти, как у орла, лапы, как у тигра. Усы -- неизменный атрибут дракона, они величественно развеваются вокруг его морды» [Сидихменов, 1987, с. 35].
Генезис мотива созерцания и отшельничества кроется в постулатах даосизма, оказавшего воздействие на духовную жизнь народов Дальнего Востока, на сознание восточного человека. Главная категория даосизма -- дао -- понимается как всеобщий закон природы, как первопричина всего сущего. Задача человека -- познать дао, встать на путь «естественности», под которой подразумевается гармония человека и природы. Созерцание, в котором проводит свою жизнь старик из рассказа Юльского, -- один из способов взаимодействия с реальностью, предлагаемых и даосизмом, и буддизмом. Даосы отрицают какие-либо абсолютные нравственные (добро, зло), морально-эстетические (красота, безобразность) ценности и критерии и, как следствие, принятые в человеческом обществе их оценки (слава, позор), а также их социальные последствия (богатство, почести, нищета, изгнание). Поэтому истинной целью человеческого существования даосизм провозглашает состояние полной идентичности с сущностью мира, достигаемое через растворение своей самости в природе и через слияние с дао как универсальной первоосновой бытия. Это есть даосский «принцип естественности» (цзы жань). Главным методом достижения состояния «естественности» является «не-деяние» (у вэй), то есть отказ от любой целенаправленной деятельности, так как она заведомо не согласуется с дао [Культура древности …].
В рассуждениях о поэзии русской дальневосточной эмиграции отмечается, что созерцательное отношение к окружающей действительности становится основным способом постижения мира в культуре Дальнего Востока: «Веками выработанная неторопливым ходом времени созерцательность придаёт особый характер традиционной поэзии Китая, Японии, Кореи. Непосредственное восприятие -- это одно из условий мгновенного видения действительности, где присутствует эстетический акт познания в процессе художественного творчества. Восприятие мира не разумом, а через ощущение -- восточная культурная традиция» [Жарикова, 2007, с. 69].