В буддизме считается, что бытие -- это страдание, а состояние полной отрешенности от внешнего мира и самоуглубленность -- это освобождение, или нирвана. Недеяние, наблюдение за происходящим -- вот гармония жизни, то, к чему стремятся мудрые. Нельзя нарушать равновесие Природы, но нужно слиться с ней, наблюдать ее изнутри. Мотивы созерцания, недеяния связаны и с образом жизни -- отшельничеством. Старик из рассказа Юльского почти сливается с пейзажем, становится неотъемлемой его частью, он приобретает даже внешнее сходство с окружающей его природой. И его, и природу объединяет образ дракона в полноте своего экзистенциального потенциала. Старик -- созерцатель, отшельник, анахорет, он -- часть природы, как камень или дерево, а следовательно, бессмертен, вечен. писатель эмиграция художественный произведение
Важна особая структура композиции рассматриваемого произведения. Это рассказ в рассказе, отражение в отражении. Далекая перспектива, позволяющая то обобщать, то индивидуализировать. Читателю предлагается второй рассказ, который заключен в первый, -- «Легенда о Драконе». Легенда имеет самостоятельный сюжет и может быть прочитана как отдельное произведение, но, тем не менее, напрямую связана с основным повествованием. Можно обратиться к рассказам об удивительном китайского новеллиста, учёного Пу Сун-лина и увидеть, что сама легенда о Драконе дана через речь старика, сознание старика, а не автора. Это неавторское слово, сказ.
«Легенда» очень поэтическая, она вдохновлена китайскими сказаниями и мифами. Совсем сказочным видится и то, что озеро солёное именно от крови утонувшего в нем дракона, а по откосам узкой тропы растут яркие, как пятна крови, цветы. Легенда, включенная в текст повествования, рассказывает о жестоком хунхузе, которого звали Лун, что значит «Дракон». Крестьяне боялись Луна и платили ему налог, говорили также, что Лун заколдован от пуль и что он недаром носит имя Дракона: будто бы он мог превращаться в дракона с чешуйчатыми кольцами и зубчатой спиной. Рассказывали, что на вершинах сопок находили отпечатанные следы драконьих лап с тремя когтистыми пальцами. Потеряв всех своих сподвижников, свирепый главарь шайки Лун уходил от преследования русского отряда охранной лесной полиции: Без оружия, раненый, он успел взбежать по склону крутой сопки, подняться на её гребень, узкий, как лезвие ножа. Но русские преследовали его по пятам… И тогда, как говорит легенда, Лун решил применить для своего спасения последнее средство: он внезапно исчез из глаз преследователей. А вслед за этим русские увидели дракона с зубчатой спиной и птичьими лапами, быстро ускользавшего от них по извилистому гребню сопок [Юльский, 2011, с. 33]. Известно, что китайцы считали дракона самым главным из всех чешуйчатых существ. Он мог по своему желанию становиться невидимым. Как часть вселенной, дракон также обладал способностью к перевоплощению и изменению форм: он мог бегать, плавать, летать, мог принимать газообразную форму и появляться в виде тумана. «Свойство дракона, согласно традиционной формуле, -- то сжиматься, то вытягиваться, то скрываться, то появляться и не иметь постоянного обличья» [Малявин, 1995, с. 135]. Для драконов было характерно оборотничество, они могли принимать форму человека, человеческий облик. В словаре «Шовэнь» (I век н. э.) написано: «Лун -- длинное из чешуйчатых существ, может скрыться, может появиться, может стать тонким, может стать огромным, может быть то коротким, то длинным. В день весеннего равноденствия взлетает в небо, в день осеннего равноденствия ныряет в бездну…» [Ван Цин].
Но появление чудовища, вероятно, не испугало русских. Одна пуля за другой стали пронизывать чешуйчатые драконовые кольца. Брызнула кровь … Её брызги падали с крутого склона на камни и застывали, превращаясь в алые большие цветы. А дракон, изнемогая, добрался до конца гребня и, соскользнув вниз, сгорая от ран и истекая кровью, бросился в маленькое озеро у подножья хребта. С тех пор озеро стало солёным от крови дракона [Юльский, 2011, с. 33].
В рассказе интригу составляют догадки читателя и командира относительно старика. Кто он? Тот самый хунхуз, бандит, оставивший свой промысел и пришедший к просветлению в опиумных парах? Рассказывает ли он о своей молодости, приукрашивая ее, или это только красивая легенда. Юльский не дает ответов. Истина остается в полумраке недосказанности. Отряд, ворвавшийся в эту гармонию, ее не видит, не ощущает ничего подобного, суетится и уходит. Члены отряда лишь на интуитивном уровне ощущают сакральность того, что побеспокоили, нарушили своим пребыванием, но это только тени догадок, которые находят выражение в вопросе командира -- «немного мечтателя и лирика в душе», так скупо, но точно характеризует его Юльский: ... вдруг он и есть этот самый Лун, который спасся от русских?.. Ведь возможно?.. [Юльский, 2011, с. 33--34]. И в ответе на него: Может быть. Если только драконы способны стареть… [Там же]. Эти предчувствия и спасают мак старика от уничтожения. Какая-то мысль удерживает командира от вытаптывания маленького макового поля: Он, наверное, сеет для себя. Здесь немного… Чёрт с ним, пусть курит!.. [Там же, с. 33]. Мак в рассказе, возможно, дан как явление нераскрывшегося мотива одурманивания разума. Клубы дыма опутывают фигуру старца, опутывают сознание, почти растворяя старика в пейзаже, стирая границы между двумя обозначенными мирами. Мак, опиум, изменения -- старик на глазах почти превращается в дракона. Лес, тайга видятся Юльским как космос, как упорядоченное бытие, существующее по своим законам. Их порядок противопоставляется хаосу человеческой жизни.
В связи с особенностями сюжета можно говорить о романтическом пафосе, двоемирии, сказочности повествования. Хронотоп рассказа тоже сказочный, отличается безвременностью происходящего, вневременностью событий, несмотря на реальность сюжета -- поимка разбойника, посягательство на уничтожение мака. Отсутствует конкретное историческое и суточное время, что подчеркивает философскую направленность произведения. Для тайги время не важно, его у нее целая вечность. Уроборос ведь означает движение космоса. В тайге человек теряет всякие ориентиры: социальные, исторические, национальные; остается лишь суть его, основа его души, личности. Лес проверяет человека.
«Замена мифических героев обыкновенными людьми, мифического времени -- сказочно-неопределённым» [Мелетинский, 2012, с. 233] характеризует переход от мифа к сказке, что мы наблюдаем в этом рассказе, где китайские верования, в основе которых лежит даосское восприятие мира, привлекаются, но преобразуются, поскольку подчинены концепции и целям автора текста. В рассказе Юльского фанза, старик, маковое поле сакрализируются, противопоставляются русскому отряду и выступают символами восточной философии.
Заключение
Нравственно-философская проблематика, безусловно, присутствующая в рассказе, как бы растворена. Идеи познания себя и мира, определения своего места в мире, отношений с миром, отношений между природой и человеком -- всё это в конечном счете свидетельствует о том, что творчество писателя пронизывает атмосфера межкультурного проникновения. И для Юльского размышления над этими вопросами невозможны без обращения к ориентальным образам. В творчестве писателя русского дальневосточного зарубежья Бориса Юльского имеется корпус рассказов, в которых, на наш взгляд, особенно ярко проявляются ориентальные мотивы, восточные компоненты верований и ритуалов различных народов.
Литература
1. Ершов Д. В. Хунхузы : необъявленная война. Этнический бандитизм на Дальнем Востоке / Д. В. Ершов. -- Москва : ЗАО Центрполиграф, 2010. -- 255 с.
2. Жарикова Е. Е. Ориентальные мотивы в поэзии русского зарубежья Дальнего Востока : монография / Е. Е. Жарикова. -- Комсомольск-на-Амуре : АмГПГУ, 2007. -- 116 с.
3. Желоховцев А. Н. Танская новелла / А. Н. Желоховцев [и др.] // История всемирной литературы : В 8 томах / АН СССР ; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. -- Москва : Наука, 1983 -- 1994. -- На титл. л. изд. : История всемирной литературы : в 9 т. Т. 2. -- 1984. -- С. 132--136.
4. Забияко А. А. Мифология дальневосточного фронтира в сознании писателей-эмигрантов / А. А. Забияко // Религиоведение. -- 2011. -- № 2. -- C. 154--169.
5. Забияко А. А. На просёлочных дорогах русской литературы : казус харбинской беллетристики // Литература русского зарубежья. Восточная ветвь : Хрестоматия : В 4-х томах. Т. 1. Проза : В 3-х частях. Ч. 1 (А--К) / составитель, общая редакция А. А. Забияко, Г. В. Эфендиевой; вступительная статья А. А. Забияко. -- Благовещенск : Изд-во АмГУ, 2013. -- С. 3--36.
6. Кириллова Е. О. Мотивы ухода от реальности, созерцания, отшельничества в литературе русского зарубежья Дальнего Востока (на примере произведений Б. Юльского) / Е. О. Кириллова // Вестник Череповецкого государственного университета. -- 2016. -- № 2 (71). -- С. 70--74.
7. Кириллова Е. О. Этнокультурная тема в творчестве русского писателя Бориса Юльского / Е. О. Кириллова // European Social Science Journal. -- 2014. -- № 7 (46). -- Том 3. -- С. 231--239.
8. Кобзев А. И. Даосизм // Духовная культура Китая : энциклопедия : в 5 т. / гл. ред. М. Л. Титаренко ; Ин-т Дальнего Востока. -- Москва : Вост. лит., 2006. -- 727 с. -- Т. 1. Философия / ред. М. Л. Титаренко, А. И. Кобзев, А. Е. Лукьянов. -- С. 232--236.
9. Малявин В. В. Китай в XVI--XVII веках. Традиция и культура / В. В. Малявин. -- Москва : Искусство, 1995. -- 287 с.
10. Мелетинский Е. М. Поэтика мифа / Е. М. Мелетинский. -- Москва : Академический Проект; Мир, 2012. -- 331 с.
11. Подмаскин В. В. Удэгейские мифы, легенды, сказки / В. В. Подмаскин, И. В. Киреева. -- Владивосток, 2010. -- 216 с.
12. Сидихменов В. Я. Китай : страницы прошлого / В. Я. Сидихменов. -- Москва : Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1987. -- 448 с.
13. Таскина Е. П. Литературное наследие русского Харбина / Е. П. Таскина // Харбин. Ветка русского дерева : проза, стихи / составители Д. Г. Селькина, Е. П. Таскина. -- Новосибирск : Новосибирское кн. изд-во, 1991. -- С. 3--36.
14. Филимонова Е. Н. Символика животных в переводных произведениях. «Священные» животные (на материале переводов с корейского и китайского языков) / Е. Н. Филимонова // Язык, сознание, коммуникация : сборник статей / ответственные редакторы В. В. Красных, А. И. Изотов. -- Москва : МАКС Пресс, 2004. -- Вып. 26. -- С. 51--82.
15. Шамякина Т. И. Китайский народный календарь и славянский мифологический бестиарий. Параллели / Т. И. Шамякина. -- 2009. -- 145 с.
16. Шкуркин П. В. Хунхузы : этнографические рассказы / П. В. Шкуркин // Рубеж. -- 2011. -- № 11. -- С. 299--325.
17. Юань Кэ. Мифы Древнего Китая ; перевод под редакцией Б. Л. Рифтина / Юань Кэ. -- Москва : Наука, 1987. -- 527 с.
Аннотация
Статья посвящена вопросам изучения литературы русского дальневосточного зарубежья на примере творчества писателя Бориса Михайловича Юльского (1911-- 1950?), жизнь и судьба которого были связаны с дальневосточной эмиграцией. Актуальность исследования обусловлена интересом ученых к древней, уникальной культуре Китая. Сообщается, что в 2012 году во Владивостоке вышла единственная книга Юльского «Зелёный легион». Отмечается, что в издание включены собранные по страницам русскоязычной периодики Китая (в основном харбинского журнала «Рубеж») художественные произведения писателя. Указывается, что заслугой Юльского стало обращение к региональному материалу, придавшему его прозе «дальневосточный» колорит. Объектом изучения в представленной статье стало художественное произведение «Путь Дракона». Новизна работы видится в том, что ранее образ дракона в данном произведении не изучался. На примере китайского мифологического образа дракона-уробороса, содержания понятия «дао», а также мотивов недеяния, созерцания, опиекурения, отшельничества выявляются особенности отражения восприятия элементов китайской культуры в творчестве русского писателя. Делается вывод о том, что принадлежавший к «младшему» поколению харбинских эмигрантов Юльский, с отрочества проживавший с родителями в Харбине, глубоко воспринял окружавшую его китайскую культуру и весьма своеобразно отразил ее в своих «русских» рассказах.