КРАСНОВ А.
ИЗ ПУТЕВЫХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ ПОД ТРОПИКАМИ
Было еще совершенно темно, когда легким прикосновением к плечу разбудил меня слуга малаец
вмоей маленькой спальне гостиницы «Belle-vue», говоря мне, что пайдан-провожатый из ботанического сада, ждет меня и торопит, чтобы не опоздать на поезд железной дороги. В полумраке ночи (ибо было еще только половина шестого, а солнце встает здесь почти ровно в шесть) я почти ощупью отыскивал принадлежности своего костюма, отказываясь от тех услуг, которые предлагал мне мой служитель, привыкший здесь на Яве помогать одеваться приезжим господам, в этом отношении совершенно еще сохранившим привычки наших бар времен крепостного права. Трепетный свет лампадки слабо озарял тесный номер. Странно как-то было видеть эту принадлежность божницы благочестивого православного дома здесь, на Яве, в другом полушарии, в иной совершенно обстановке, у людей иной религии. Конечно, здесь не было образов, и назначение лампадок было другое: освещать комнату, заменяя свечи, лампы и иные светильники, принятые в европейских домах большей части образованного мира. В маленьких, полутемных каморках, какие представляют из себя номера яванских гостиниц, это обычное, можно сказать, единственное, общепринятое освещение. И немного надо пожить, чтобы убедиться, что не рутина, не стремление сохранить старый обычай, но сама необходимость заставляет европейца и туземца прибегать к этому источнику света, столь многое напоминающему закинутому в даль чужеземных стран русскому путешественнику.
Спальня, или, говоря по-нашему, номер гостиницы, действительно, предназначен здесь только для сна. Кому охота остальную часть дня при двадцати двухградусной жаре мягкого тропического воздуха, сохраняющего одну и ту же температуру и в лето и зиму, сидеть в комнате, когда для этого есть веранда широкая и просторная, где стоит ваш стол для занятий, где висит лампа, где вы обыкновенно и проводите ваше время.
В комнату же вносить свет вечером и не безопасно. На него отовсюду полетит великое множество бабочек, крылатых муравьев, этих распространеннейших из тропических насекомых; они усыплют вам весь стол и, чего доброго, привлекут за собою и более неприятных и опасных охотников за ними. Итак, настороже постоянно по стенам бегает около десятка ящериц серовато-палевого цвета, нельзя, сказать, чтобы особенно красивых, но чрезвычайно любимых не только туземцами, но и европейцами. Эти гэкко, как их прозвали за их крик, свободно бегают по стенам и по потолку и истребляют всякое появляющееся насекомое, предотвращая этим самым появление пауков, гостей под тропиками не особенно желанных, а иногда и очень опасных.
Благодаря гэкко, вы их не видите в малайском доме, вы можете жить здесь в такой же безопасности от всякого гада, как в петербургской квартире, и за это вы, конечно, миритесь с не совсем привлекательной внешностью этой ящерицы, почти столь же необходимой обитательницы яванского дома, как черный таракан великороссийской кухни.
Слабый свет лампадок обыкновенно не привлекает насекомых внутрь дома — вот, мне кажется, причина, почему они до сих пор и господствуют на Яве. Еще до восхода солнца вам прямо в постель приносят кофе. Изнеженность европейца, окруженного всегда массой челяди, ввела это в обычай и, только подкрепив свои силы этим здесь же, на месте, растущим напитком, полуодетый,
вкостюме, который у нас сочли бы неприличным, выходит он и ложится понежиться в лонгшез, не стесняясь соседством кавалеров и дам, вышедших на веранду из соседних номеров в таких же ночных костюмах. Здесь, на лоне тропической природы, более чем где-либо, не только у туземцев, но и у европейцев применяется латинская Поговорка: naturalia non sunt pudenda. Кофе приготовляется отдельно в виде густой эссенции; ее, как у нас коньяк, подают в небольших графинчиках и подбавляют в чашки с кипятком, пока не получат настоя достаточной крепости.
Затем по вкусу приливают сливок — и кофе готов.
Веранда отеля «Belle-yue» представляет из себя действительно один из тех уголков Бейтензорга, где не только приезжему, но и туземцу, не грех в любую часть дня провести часок, предаваясь созерцанию волшебной, открывающейся перед глазами картины. Вряд ли есть еще хоть один другой из бесчисленных, существующих на земном шаре, отелей, носящих имя «Belle-vue», который бы в такой степени заслуживал название «Belle-vue», как эта гостиница в городе Бейтензорге, этом яванском Сан-Суси, или Петергофе, лежащем в двух часах железнодорожной езды от Батавии, резиденции генерал-губернатора голландских колоний Азии.
Под вашими ногами широко раскидывается панорама города, постепенно сливающаяся с окрестными лесами. Эти последние общим темно-зеленым ковром одевают склоны высящегося на горизонте, иногда слегка дымящегося, вулкана Гунунг-Салак, своими очертаниями напоминающего усеченный конус, неясным силуэтом вырисовывающийся на фоне бледного, насыщенного парами, тропического неба.
Под самыми вашими ногами, из-под веранды, нависшей над уступом, точно из-под ног вытекает быстрая мутная река, разделяющая туземный город на две части, по два квартала — арабский и малайский.
Но где же самый город? Под ногами видны лишь пышные кроны кокосовых пальм, колыхающихся под темным, почти непроницаемым сводом густой глянцевитой листвы тропических деревьев. У самого берега реки из-под этого свода выглядывают стволы зарослей бананов с их бледнозелеными широкими листьями и тому подобные, более низкорослые, тропические растения. Мнится, что видишь под собою один громадный девственный лес с буйной тропической растительностью, начинающийся у самого подножия веранды и продолжающийся до вершины Гунунг-Салак. А между тем этот то лес и есть город, это и есть тот самый Бейтензорг или Бойор, как его зовут туземцы, любимое местопребывание вице-короля голландских колоний и значительного процента батавской бюрократии и купечества.
Только всматриваясь внимательно, можно заметить скрытые среди зелени, там и сям проглядывающие крыши, крытые черепицей в арабском, или пальмовыми листьями в малайском квартале. В общем же это море зелени, эти возвышающиеся над ним группы пальм, эта желтая река и вулкан на горизонте в розоватом сумраке влажного утра, освещенный почти сразу лучами поднимающегося дневного светила, производят чарующее впечатление. Неудивительно, что невольно в эти часы перед такой картиной предаешься мечтам и созерцанию...
В сущности, и в других местах города и в частных жилищах чудная тропическая природа делает утренние часы очаровательными. Каждый домик на Яве имеет сад или палисадник, среди которого растут обыкновенно или стройные пальмы различных пород или громадные деревья с глянцевитыми, кожистыми, как у камелий, или нежными перисто рассеченными, как у мимоз или акаций, листьями. Нередко громадные экземпляры сверху до низу усыпаны пурпуровыми, как у цезальпиний. нежно желтыми, как у Paritium tiliaceum, фиолетовыми, как у Bougenvillea или иного колера, цветами. У одних, вы видите, развиваются на ветвях белые лилии с человеческую голову величиною, у других, как у великолепной Amherstia nobilis, свешиваются гроздья мотыльковых цветов, крупных, тельного и розового цвета, достигающие до двух аршин длины, придавая дереву, увешанному такого рода гроздьями, крайне оригинальную и красивую внешность.
Темная, глянцевитая, как у камелий, листва присуща громадному большинству тропических деревьев, но ни о их размерах, ни о красоте их цветов не могут дать никакого понятия наши оранжереи. Живя не в городе, а в каком-то заколдованном райском парке, яванец, кто бы он ни был, не может не истратить хотя получаса утреннего досуга на созерцание чудной окружающей его обстановки.
Но мне на этот раз было некогда тратить на это время. У ворот гостиницы меня уже ожидал упомянутый выше пайдан и с ним нанятый на ближайшем перекрестке «dos a dos», говоря попросту, яванский извозчик, севши на которого мы помчались на станцию железной дороги, соединяющей Батавию с городами Вандонг и Гарут, лежащими внутри острова.
Эти яванские извозчики представляют запряженный маленьким пони двухколесный экипаж, имеющий сверху навес для защиты от дождя и устроенный так, что пассажир садится на общее с кучером место, но спиною к этому последнему, и едет, таким образом, задом. Я не скажу, чтобы такого рода способ передвижения отличался большим удобством, чем общепринятый в Европе, но почему-то на Яве эти «dos a dos» приняты в большинстве городов. Мы быстро мчались по второстепенным улицам города, проезжая по которым наш возница думал сократить путь к вокзалу.
Как легко читатель может видеть из приложенного рисунка, даже в европейском, населенном голландцами квартале такая городская улица мало чем напоминает то, что обыкновенно принято называть этим именем у нас.
Это скорее какие-то аллеи густого старинного парка, чисто содержимые аллеи, над которыми то образуют свод своими кронами арековые пальмы, то густые сплетения образуют стволы
бамбуков, то, наконец, то с той, то с другой стороны открываются просветы на чистенькие, беленькие домики, выбеленные, как хатки малороссов, но с громадными свесившимися над верандой крышами. Домики эти резко выделяются на фоне темной зелени окружающих их деревьев, среди вырисовывающихся на фоне неба крон кокосовых пальм. Перед ними красуются посаженные в горшках чахлые розы или группы безобразных пестролистных Croton; на веранде же, занимающей большую часть дона, сидит семья за столом, расставлены предметы домашнего обихода, а стены украшены картинами или букетами из громадных растущих в девственных лесах ликоподиумов.
Не смотря на то, что повсюду на улицах еще валялись вал пальм и ветви других тропических деревьев, которых еще не успели убрать после пронесшегося накануне урагана и ливня, и на листьях деревьев еще висели капли дождя, — грязи не было. Это обстоятельство всегда поражало меня на Яве. Кто видел те страшные ливни, которые разражаются почти ежедневно над страною, особенно в дождливое время года, когда улицы несколько часов представляют из себя буквально реки быстро текущих буро-желтых вод, того должно поразить, что в тот же вечер или самое позднее на следующее утро, улицы на столько сухи, что по ним свободно можно ходить в башмаках. В то время, как одного тропического ливня было бы достаточно для того, чтобы сделать улицы любого из наших губернских и уездных городов черноземной полосы совершенно непроходимыми и не проездными на целые десятки дней, здесь мы ехали, даже не брызгая грязью.
Конечно, прекрасно устроенные в городе водостоки много содействуют этому обстоятельству. Но мне кажется, и я основываюсь на том обстоятельстве, что подобное же явление я замечал и на проселочных дорогах, что главная причина отсутствия грязи — это самая почва, это буро-красная, иногда почти кирпичного цвета глина, которая носит в науке название латерит.
Эти латериты, свойственные исключительно странам жарким и влажным, особенно местностям, где развиты изверженные кристаллические породы, могут быть по справедливости названы красноземом, и этот краснозем столь же характерен для этого рода стран, как чернозем для наших травяных степей.
Эта почва представляет из себя продукт разрушения таких кристаллических пород, как граниты, гнейсы, трахиты, базальты и т. п. В то время, как в нашем климате скалы, образованные такими породами под влиянием атмосферных деятелей, разрушаются столь медленно, что человек, не занимающийся специально геологией, разрушения этого как-то и не замечает, — здесь, под тропиками камни, если так можно выразиться, гниют на глазах профанов.
От твердой некогда породы остается мягкая красная глина. Эта глина тем, однако, существенно отличается от наших глин, что в то время, как последние суть результат отложения текучими водами вымытых ими частичек, латериты суть кристаллические породы, превратившиеся в глину на месте, как говорится, in situ. Как в наших почвах мы имеем все постепенные и незаметные переходы от непосредственно под дерновинной лежащего пропитанного перегноем, окрашенного в черный цвет слоя к подпочве, так и тут в толще латерита можно бывает наблюдать его переход в коренную породу. Мощность латеритов достигает обыкновенно нескольких саженей, но обыкновенно уже со второй сажени можно бывает различать в однородной толще глины кусочки, сохраняющие форму кристаллов, когда-то вкрапленных в породу. Они на столько уже разложились, что мажутся ногтем, как масло. Поглубже они становятся тверже, плотнее, и постепенно и незаметно вы переходите к твердой коренной породе. Помимо этой особенности происхождения и залегания тропической почвы, она сильно отличается и химическим составом. В ней страшная масса железа и растворимых в кислотах солей, показывающих, что почва разрушена до конца. Но в ней нет или очень мало обыкновенных растворимых в воде солей. Не смотря на мелкость зерна, она пориста и неспособна, как наш чернозем, заклеиваться, образуя грязь. Она, пронизанная по всем направлениям сотнями корней, сама подобна губке быстро впитывающей влагу и столь же быстро отдающей ее растительности. В этом, по моему мнению, секрет отсутствия грязи на яванских дорогах.
«Dos a dos» быстро домчал меня до станции, и еще через несколько минут поезд железной дороги уже вез меня по направлению к городу Бандонгу. Вагоны здесь полуоткрытые, чтобы дать свободную вентиляцию воздуха; они весьма удобны и по комфорту не уступают европейским.
Кондуктора, контролеры, стрелочники, машинисты — все чистокровные малайцы. Европейцев я видел лишь на местах кассиров и начальников станций.
Ландшафты, открывающиеся из окон вагонов, очаровательны. Вы не видите, правда, здесь ни девственных лесов, ни стадами гуляющих носорогов, ни свешивающихся с деревьев боа констрикторов, которых рисует воображение при представлении о тропическом мире востока Азии. Ничего подобного вы не видите, да оно станет понятно, что ничего подобного и нельзя ожидать, если только мы вспомним, что Ява в настоящую минуту, не считая предметов вывоза, должна кормить двадцатимиллионное население. Она по плотности населения не уступает населеннейшим государствам Европы, при чем при отсутствии мануфак тур все жители занимаются исключительно земледелием. Понятно, поэтому, что ландшафты Явы суть ландшафты высококультурной страны, где ни один клочок земли не пропадает даром, где участок девственной природы найти так же трудно, как трудно увидеть клочок целинной степи из окна вагона, проезжая где-нибудь по Тульской, Курской или Харьковской губерниям.
Но, не смотря на все это, картины сельской природы Явы далеко не имеют гнетущей монотонности наших культурных пейзажей умеренного пояса. Везде вы продолжаете видеть чудную природу, и интерес картин увеличивается, тем более, что, оставаясь все время на равнине, вы в течение часу переноситесь из царства ранней весны к позднему лету и осени. Дело в том, что культурные ландшафты Явы слагаются из двух элементов: из рисовых полей и деревень. Но ни те, ни другие не соответствуют тем представлениям, которые у нас рождаются при словах поле или деревня. Яванская деревня, подобно описанной нами общей панораме Бейтензорга, представляет из себя подобие леса, где стройные кроны кокосовых и арековых пальм высятся над сплетением из разнообразнейшей листвы тропических фруктовых деревьев. Издали вы обыкновенно совершенно не замечаете построек. Они скрыты под этим сводом зелени, среди которого особенно кидаются в глаза исполинские листья хлебного дерева, овальные, выемчатые и достигающие аршина длины; сидя на ветвистых сучьях высокого дерева, они придают весьма оригинальную внешность селению. Опушку такого искусственного леса, состоящего, по меньшей мере, из 50 различных родов фруктовых деревьев, образует необыкновенно красивая пальма Metroxylon Rumphii. Ее длинные, перистые ваи выходят прямо из земли, образуя изящный кустарник, ростом своим, однако, много раз превосходящий человека. Около жилья, особенно же по окраинам селений, вы видите целые заросли подобных Metroxylon, делающие полную иллюзию естественной опушки. Селения раскиданы группами, весьма близко одна от другой расположенными среди полей. Невольно кажется, что это искусственно насажанные группы в каком-то громадном тропическом парке, в котором поля играют роль газона. Ряс, этот главный кормилец и, можно сказать, единственный насущный хлеб двадцатимиллионного населения Явы, покрывает собою все здешние поля, если только можно назвать полями эти террасообразно одни над другими расположенные площадки, окруженные более или менее высокими земляными стенками. Одну часть года пашни Явы представляют из себя бесконечное количество четырехугольных мелких прудов со стоячей водой. Как зеркало, отражают пруды эти силуэты деревьев, скрывающих под собою деревни, и вся страна представляет из себя как бы одно бесконечное озеро-болото, перегороженное на многочисленные клетки. Это как бы весенний ландшафт; его иллюзию дополняют одиноко стоящие там и сям среди поля деревья Eriodendron anfractuosum с этажеобразно расположенными, горизонтально распростертыми, перед началом дождливого сезона голыми, лишенными листвы ветвями.
Но скоро картина меняется. Являются пахари с буйволами. Они перемешивают вязкую глину и, затопив ее вновь, с помощью женщин рассаживают уже выращенные на отдельном участке, дающие третье перо, молодые растеньица риса. Сперва эта молодая рассада некрасиво торчит из поверхности наводненного поля, как редкая щетина на небритом подбородке. Но лучи тропического солнца делают свое дело. Водная поверхность полей мало-помалу скрывается под яркой, нежной листвой злака, и скоро новая совершенно картина является перед глазами. Теперь обширное озеро, среди которого разбросаны были лесистые островки деревень, превращается в один яркий изумрудный луг, с которым ни по нежности колера, ни по его оттенкам не могут соревновать лучшие луга английских парков. На фоне этого луга еще эффектнее выделяются темные группы лесов-деревень. Но картина эта непродолжительна. Рис колосится, наливает зерна
всвоих метелках и начинает желтеть. Пышный нежно зеленый луг желтеет, превращается в золотистую ниву. Затихает нежный поэтический щебет рисовки, так гармонировавший с журчанием воды между стебельками рисовых растений. Влага на полях иссякает. Приходят жнецы и, как у нас, снопы и скирды усеивают поверхность обнаженной желто-бурой пашни. Но в то время, как у нас надо ждать недели и месяцы, чтобы подобные превращения имели место на наших полях, на Яве, для туриста, едущего с поездом, это вопрос немногих минут. Воды, отводимые со склонов гор для затопления полей, не могут сразу превратить всю страну в озеро. И вот, пока в одной волости еще только подготовляют поля под посев, в другой — рис уже сжали, в третьей — хлеб стоит на корне. Вы попеременно, как я говорил, переноситесь из ландшафта весны
вобласть лета или осени, проезжая по стране, где в сущности круглый год стоит постоянное лето. Плантации чая, сахарного тростника, кофе или какао виднеются сравнительно мало по этому железнодорожному пути. Эти плантации располагаются чаще на горных склонах, которых по понятным причинам избегают железные дороги. Вот почему и нас эти, если так можно выразиться, «рисовые ландшафты» сопровождали вплоть до станции Сукабуми, откуда мне нужно было уже на лошадях ехать к берегам Индийского океана, в селение Палабуан-рату, главной цели моей экскурсии. С той минуты, как я вошел на дебаркадер станции, я стал в полную зависимость от моего спутника, от упомянутого в самом начале статьи пайдана, данного мне в сопровождение директором ботанического сада города Бейтензорга, любезным доктором Трейбом.
Этот пайдан был очень интересная личность. Ловкий и цепкий, как обезьяна, смуглый малаец, он без малейшего затруднения влезал на самые высокие вершины в самых непроходимых дебрях девственных лесов. Не было, кажется, названия растения среди бесконечного разнообразия их, которого бы пайдан не знал. Правда, названия эти туземные, но сыны девственных лесов, среди пышной тропической флоры живущие, не теряются среди нее, как мы, сыны бедного севера. Растительность составляет их обстановку; сама жизнь заставляет малайца точно различать ее формы. И он задолго до Линнея создал здесь роды и виды я двойственную номенклатуру растений, которую оставалось, только немного изменив, вставить в списки наших систематиков. Потому то многие формы малайской флоры, не смотря на их латинизированные окончания, еще звучат часто по-малайски; на ряду с другими, чисто латинскими названиями существуют соответственные туземные.
Пайдан, сопровождая приезжего ботаника, получает соответствующую инструкцию от своего директора. Он уже знает, где надо остановиться, за сколько нанять экипаж, где переночевать, по какой тропинке леса повести путешественника, чтобы тот мог встретить интересные для него виды, и т. п. Он верный, честный и неоценимый спутник, с которым, однако, подобно тому, как и со всеми окружающими, путешественник в большинстве случаев, увы, лишен бывает возможности разговаривать, так как ни пайдан, ни другие жители острова не знают ни одного иностранного языка, не исключая и голландского. Особая система управления колониями, которой нам придется коснуться ниже, ввела за правило строго запрещать туземцам изучать европейские языки.
Голландские властители предпочитают сами выучиться по-малайски, чем дозволить малайцу говорить по-голландски. Поэтому, приезжий, пока не изучит наречия туземцев, находится в весьма неприятном положении человека, лишенного возможности понимать окружающих его людей, и сам не бывает ими понят, играя роль глухонемого и будучи принужден объясняться знаками.
Чтобы выйти из столь неприятного положения, приходится выучиваться малайскому наречию — это прямо нужно рекомендовать желающему путешествовать по Яве. Я говорю — наречию, а не языку, так как малайцы имеют наречий или даже, если хотите, языков гораздо больше, чем в Европе. По-видимому, жизнь в дремучих, девственных лесах малайского архипелага, и без того уже на островах своих разъединявшего и изолировавшего отдельные семьи и роды малайского народа, содействовала тому, что язык их расщепился на великое множество диалектов. Наречия эти на столько обособились, выработали настолько сложную грамматику, что малайцы двух соседних провинций уже не могут понимать друг друга. Ява не составляет в этом отношении исключения, и на этом острове, по величине своей не превосходящем Великобритании, мы имеем