три совершенно различных языка: малайский, сунданезский и яванский, при чем два последних обладают весьма сложной грамматикой, обладающей всеми чертами грамматики языков сливающих (агглютинативных).
Сунданезцев, обитающих в западной половине острова, не понимает большая часть населения, точно также, как эти последние не понимают яванцев.
Но связующим языком для всех народов восточного азиатского архипелага является язык малайский. Как в последнее время европейцы, убедившись в крайнем неудобстве изучать по 4-5 языков, чтобы понимать друг друга, стремятся изобретать различные воляпюки и эсперанто, как в средиземноморских портах давно уже господствует так называемая lingua franca, так точно и народы малайского племени, жившие торговлей в портовых городах архипелага и состоявшие в постоянных сообщениях друг с другом, давно уже упростили одно из наречий до степени такого lingua franca. Запутанная грамматика языка в упрощении своем превзошла английскую, и получилось наречие, где существительные не склоняются, глаголы не спрягаются, где множественное число образуется путем простого удвоения слова, где, наконец, самое число слов низведено до minimum путем замены многих понятий описаниями. Так, например, солнце называется по-малайски глазком неба, ключи — сыном замка, лед — окаменелой водой, локомотив — огненной каретой и т. п. При такой простоте грамматики, малайский язык отличается отсутствием скопления согласных, трудно произносимых звуков и полногласием. Он напоминает в этом отношении язык итальянский. Вот с этим то малайским, легко усвояемым наречием и можно путешествовать по островам Зондского архипелага, с его помощью и сопровождавший меня пайдан мог объясняться с кучерами сунданезацами, которые должны были доставить меня в местечко Палабуан-рату. После некоторого торга (малайские извозчики не меньше наших любят торговаться и просить на чаек) мы наняли довольно неудобный четырехколесный экипаж, на рессорах, с напоминающим катафалк верхом запряженный тройкой маленьких, видом своим напоминающих пони, лошадок.
Здесь это обыкновенный экипаж для езды по почтовым дорогам, и тройка — обыкновеннейший на Яве способ упряжки, который общ с нашим русским и, по-видимому, нигде более не встречается.
Но тройка яванская все же далеко не то, что наша русская тройка.
Здесь нет ни дуги, ни веселых звонких колокольчиков, ни, как вихрь, подхватывающих пристяжных. Маленькие послушные пони запряжены рядом: коренник везет ни больше ни меньше, чем пристяжные, а восседающий на козлах кучер с длинным бичом, хотя и поощряет своим криком крошечных лошадок, также имеет лишь весьма отдаленное сходство с нашим ямщиком.
Еще менее сходства с нашими представляют здешние пути сообщения. Сравнительно узкое, но гладкое, как паркет, безукоризненно содержимое шоссе, стрелой бежит среди справа и слева плотно к нему прилегающих рисовых полей. Такого шоссе у нас вы не найдете, читатель, и в Финляндии. Кажется, голландская чистоплотность и педантизм отразились на Яве, именно здесь на этих дорогах, совершенства которых, по-видимому, столь трудно бы было ожидать от тропического края с его ужасными ливнями. Но изобилие рук двадцатимиллионного населения делает легко исполнимыми тяжелые общественные работы, и дорожная повинность далеко не так ужасна на Яве, как кажется. Благодатный край дает столь щедрое вознаграждение человеку за затрачиваемый им труд, что ему легко содержать себя и свое семейство. Деньги здесь дороже труда; вот, вероятно, причина, почему голландское правительство предпочитает эксплуатировать силы народа не столько денежными поборами, сколько общественными работами. Хотя вот уже 300 лет, как с гордостью голландцы утверждают, что Ява не знает, что такое рабство, однако на деле все ее многомиллионное население находится в полной крепостной зависимости от голландской администрации. Как наши крепостные, яванцы отбывают барщину, работая один день в неделю на казенных плантациях, не считая тех земских повинностей, которые на них падают в селении и которые отбываются натурою и деньгами.
Нигде, кажется, в Азии землевладение коренного населения и его отношение к господствующему классу не напоминает в такой степени ваше русское, как здесь, на Яве.
Вы видите у малайцев некоторое подобие нашей общины. Как у наших крестьян, земля является собственностью деревни, отдельные члены которой не могут ее ни продать ни заложить. Они
являются как бы наследственными ее арендаторами. платя за нее известный, изменяющийся в зависимости от местности налог. Правда, у них нет столь пагубно действующих на прогресс русского крестьянства переделов, и вновь разработанные куски земли считаются собственностью разработавшего, но все же малайская община есть подобие нашей точно также, как и их сельское управление напоминает наше. Здесь есть своего рода старосты и становые, род земских начальников — все туземцы. Они подчинены туземным же окружным начальникам, лицам, избираемым из малайского дворянства.
Таким образом, народ управляется, по-видимому, сам собою. Тягость податей, общественных работ и т. п. налагается на него своими же соотечественниками, на которых малайскому крестьянину приходится роптать в случае, если эти последние окажутся чересчур тяжелыми, и нелюбовь и ропот народа обрушивается на их резидента, избираемого из бывших князьков.
Эти резиденты получают в детстве воспитание, следуя старинному средневековому малайскому обычаю, в качестве пажей у высших мира сего. Но так как этими высшими мира являются в настоящее время голландские администраторы, то у них в качестве какой-то полуприслуги и живут эти маленькие князья. Их положение странное. Оказывая услуги своему начальнику, они стоят независимо и важно относительно других. Они мало чему учатся, но с детства привыкают видеть превосходство европейской науки и цивилизации над малайской.
Делаясь самостоятельными правителями, они оказываются поэтому в сущности послушным орудием в руках голландской администрации. Кроме того, к каждому такому резиденту обыкновенно в качестве помощника приставляется так называемый ассистент-резидент из европейцев, мало вмешивающийся в дела управления, но на деле зорко следящий за всем, что творится в крае, и немедленно доносящий, куда следует, обо всем, что может быть вредно для интересов метрополии.
Поэтому все резиденты и князья более независимо стоящих княжеств, в роде Джокжа-карта и Сураятра, суть лишь послушные пешки в руках голландских администраторов, влияние которых теперь на столько велико, что они могут когда угодно сменить непокорного управителя. История голландского владычества на Яве — очень поучительная история. Это один из резких примеров того, как более цивилизованный народ, пользуясь не согласьями и деспотизмом правителей менее культурного племени, сделал это последнее незаметным для него самого образом своими крепостными. Давно уже на Яве миновали те времена, когда насилием и оружием приходилось утверждать власть над малайцами. Теперь эта власть прочно держится силой одного престижа. Голландец — это высшая раса. Термин этот, смешной для современного антрополога, на Яве звучит еще далеко не анахронизмом. Голландец в глазах туземца есть представитель громадного государства, управляющего, между прочим, и маленьким Ост-Индским архипелагом, человек, одаренный свойствами ума бесконечно высшими, чем у малайца, обладающий знаниями столь высокими, что они недоступны для малайского соображения, наконец в глазах малайца голландцы обладают денежными средствами, во много раз превосходящими средства их князей, а нравственные качества европейцев безгранично выше, чем у желтокожих.
Такое высокое положение во мнении яванского населения голландское правительство создает чисто искусственным путем.
Давно оно организовало землевладение на острове так, чтобы интересы туземцев и европейцев не только не сталкивались, но по возможности были бы солидарны.
Правительство есть собственник всей неудобной земли острова, т. е. его гор, лесов и болот. Эти земли оно унаследовало от постепенно устранявшихся от управления князей или приобретало от них путем выгодных сделок, запутывая, между прочим, султанов в долги.
Все, что малайские общины могут приобрести для своих рисовых полей путем расчистки джунглей и пустырей, правительство беспрекословно им уступает. Так, например, громадная внутренняя окруженная вулканами долина между городами Бандонгом и Гарутом, конфискованная у какогото из князей ею владевших, сделалась достоянием народа, Дикие дебри, кишевшие тиграми и служившие местами для охоты на носорогов, небезопасные для путешественника, теперь превратились в сплошные рисовые поля, среди которых рассыпаны сотни новых поселков. Правительство делает новые водопроводы и каналы, проводит железные дороги — сооружения, пользы которых не может не видеть малайский народ; оно охраняет его от хищничества китайцев. Наконец, если оно имеет в виду разработать какую-нибудь гору, оно наперед спрашивает
туземцев, не повредит ли это их интересам, и занимает ее только с согласия соседних общин. Конечно, согласие это получается под известным давлением легко; оно сводится на одну внешнюю форму. Оно получается теми же путями, какими у нас от сельских сходов получаются разрешения для открытия кабаков. Понятно, что все эти мероприятия, несравненно более, полезные для коренного населения края, чем распоряжения малайского дворянства, клонившиеся только к тому, чтобы выжать из него соки для своей роскошной и развратной жизни, оставлявшие ради потехи богачей лежать без пользы тысячи десятин назначенной для охоты земли, заставляют туземцев переносить голландское иго сравнительно легко, и вы не встречаете нигде той нескрываемой ненависти к европейцу. которой нельзя не заметить в Индии и Китае. Но выше нами было сказано, что не благодеяния голландского правительства являются главной уздой, удерживающей в повиновении многомиллионное вселение Явы, а престиж, которым окружен тут европеец. Если наивная масса народа, быть может, еще и верит, что назначение голландской администрации — есть попечение о нуждах яванского крестьянина, более глубокомысленные и наблюдательные представители яванского народа давно должны были понять, что те крохи, которые перепадают на долю населения, ничтожны в сравнении с теми миллионами, которые утекают из края, как следствие усиленной эксплуатации естественных богатств края, пользоваться которыми малайцы или не умели или не могли за неимением достаточных капиталов, так как изленившиеся князья были не предприимчивы, народ же был нищий. Предоставив туземцам рисовые поля, европейцы захватили одетые девственными лесами горы; пользуясь капиталом, они сорвали с этих последних их естественный наряд пышной тропической растительности и одели их необозримыми плантациями кофе, чая и хинных деревьев, дав заработок избытку населения в быстро умножившихся с водворением мира общинах.
Плантаторы, рассеянные среди чуждого по религии и культуре населения, играют в сущности совершенно ту же роль, что наши помещики черноземной полосы среди крестьянского населения.
Организация голландской колонизации Явы, можно сказать, единственная в своем роде. В то время, как большинство колоний рассматривается своими метрополиями, как места, куда можно сбывать избыток своего населения, свои продукты обработки, наконец, где ищут наживы и счастья тысячи покидающих отечество бедняков и неудачников, Ява для Голландии есть как бы одно крупное с крепостным населением имевшие — одна большая плантация, приносящая доходы, но которой она не хочет делиться с другими.
Крайне неохотно продает правительство земли, именно земли, годные для плантаций, в частные руки. Теперь покупки эти делаются все реже и реже, обставляются все большими и большими формальностями и затруднениями.
Еще более неохотно пускает это правительство на остров людей, не имеющих крупных капиталов, мелких предпринимателей и промышленников. Что же касается до пролетариата, то ему доступ на этот райский остров совершенно воспрещен.
Голландия, столь любезная в своих внутренних распорядках, в этой колонии своей является подражательницей России в смысле стеснения личной свободы своих граждан крайне неприятной паспортной системой. Являясь в страну, вы должны получить, как у нас, «документы», предъявить свои бумаги и доказать, что вы имеете достаточные средства к жизни. Иначе вас на казенный счет отправят или восвояси, или в какую-нибудь другую соседнюю страну, если того пожелает приехавший.
Чиновники, служащие на Яве, получают громадные оклады жалованья и живут князьями. Благодаря такой системе, Голландия имеет на острове только богатых, обеспеченных и более или менее интеллигентных своих представителей; с их стороны население не видит ни лихоимства, ни пьянства, ни других пороков, которые кидались бы в глаза народной массе. Говоря, таким образом, я, конечно, вовсе не хочу сказать, чтобы поведение и нравственность голландских чиновников и землевладельцев были безукоризненны. Но процент проступков не на столько велик, а главное, они не на столько бросаются в глаза туземцам, чтобы дискредитировать европейца. Окруженный челядью, говоря на непонятном для слуг языке, он кажется массе богачом, одаренным необыкновенными познаниями, существом высшего порядка, высшей нравственности по сравнению с обыкновенными смертными.
Малаец не имеет права говорить по-голландски. Это странное узаконение, обязывающее голландцев изучать малайский язык, вытекает из древних обычаев страны, которыми ловко для своих целей воспользовались здешние европейцы. Яванские князья и правители избрали особый язык, на котором изъясняются друг с другом и на котором говорить простому народу воспрещается под страхом смерти. Таким образом, манера говорить перед прислугой на другом языке коренится в недрах древней цивилизации востока. Но невинное средство в руках малайских деспотов превратилось в могущественное орудие в руках европейских их заместителей. Благодаря ему, двадцатимиллионное население Явы держится в полной изоляции от культурного движения запада. На Яве существуют школы, развита грамотность, существуют даже на туземных языках издающиеся газеты. Но и в этих школах и в этих газетах сообщаются только те факты и сведения, которые интересно сообщить администрации острова, и мне невольно, при взгляде на яванского школьника, припоминался рассказ Жюля Верна о том, как один из героев его повестей экзаменовал австралийского школьника из географии, и как этот последний ему отвечал, что все города и государства мира принадлежат англичанам. Яванский школьник, судя по всему, должен считать свою метрополию такой же царицей мира. Такова главная мера, если не считать еще немногочисленных, на половину из туземцев же состоящих войск, с помощью которых горсть европейцев держит в порядке громадное население острова, чувствуя себя среди него гораздо более привольно и спокойно, чем наши помещики среди своих крестьян. И, надо заметить, не смотря на личную свободу, повиновение и покорность жителей здесь поразительны, своеволие же управляющих и плантаторов напоминает порядки захолустных уездов. Мне говорили, что только в недавнее сравнительно время начали переселяться сюда голландцы со своими семьями. Чаще они обзаводились наложницами, которых покидали по окончании срока службы, а дети их составляли тот класс метисов, к счастью, еще не особенно многочисленных, который, не принятый ни в кругу белых, ни у темнолицых, в силу самого своего воспитания, соединял в себе недостатки и тех, и других. На плантациях jus primae noctis господствует и доныне, и мелкий подарок или даже просто принятие букета девушкою есть условный знак приглашения разделить ложе владельца плантации, и это приглашение принимается, как честь, оказываемая семье девушки. Проезжая в своем экипаже по дороге через поля и деревни и встречая постоянно на пути малайских крестьян, я всегда бывал поражен теми знаками уважения, какие они оказывали европейцу. Мужчины и женщины, без различия возраста, сходили с дороги и, поворачиваясь боком, становились на одно колено, отворачивая лицо свое от проезжающего, как бы боясь быть ослепленными его блеском. Эта форма приветствия и выражения покорности, говорили мне, введена здесь издавна. Поставленный в такое положение, туземец не может произвести покушения на жизнь, не будучи замечен заблаговременно в злом умысле. Около центров, в роде Батавии или Бейтензорга, это почти не практикуется, но чем далее в глубь Явы углубляется путешественник, тем чаще встречается с этим явлением.
Костюмы встречных поражают своей пестротой. Мы ехали в будничный день, и потому крестьяне, возвращавшиеся с работ или шедшие на них, и продавцы, направлявшиеся в город, были одеты в обычный, необыкновенно легкий, костюм. Он состоит из белых или цветных панталон, очень узких и коротеньких, оканчивающихся выше колен. Вокруг бедер обыкновенно наматывается так называемый саронг, или кусок ярких цветов пестрой материи, по цветам и рисунку напоминающий платки наших деревенских баб. Небольшая повязка на голове, несколько напоминающая тюрбан, но меньших размеров, дополняет костюм. Ноги ниже колен остаются обнаженными и босыми. Точно также и туловище выше бедер голое.
Однако эта нагота не производит неприятного впечатления голого розового тела европейца. Бронзово-коричневый цвет кожи при маленьких изящных формах тела действует лучше всякого трико и совершенно не производит того впечатления обнаженности, которого естественно бы было ожидать от столь легких костюмов.
В городах можно видеть на малайцах застегивающуюся на одну пуговицу у шеи и оставляющую грудь обнаженной суконную куртку или белую китайскую кофту, в роде изображенной на нашем рисунке.
Чаще, однако, малаец предпочитает, отвязав от бедер свой пестрый легкий саронг, перебросить его в виде плаща через плечо. Говоря о костюме малайца, я не могу не упомянуть об одной принадлежности костюма, которая скрыта для глаз, но, в сущности, необыкновенно характерна. Я
разумею гибкий металлический пояс не шире пальца, носимый на бедрах. Теперь украшение это, невидимое для посторонних, можно сказать, бессмысленно. Но интерес его для нас в том, что пояс, носимый малайцем, и есть, в сущности, его настоящий национальный костюм. Бесполезный на Яве, он в дебрях Суматры и Борнео, судя по имеющимся описаниям путешественников, служит для поддержки легкого куска материи, играя роль пояса стыдливости, и составляет единственную одежду этих более диких представителей малайского племени. Во всех прочих принадлежностях костюма яванца не трудно признать влияние европейской, китайской, индейской и арабской цивилизации, так как и самый народ яванский, не смотря на свой характерный, малайскому племени присущий облик, не представляет чистокровных малайцев, но тесную амальгаму из этих последних и перечисленных племен.
Мне пришлось бы отвлечься слишком далеко от основной нити рассказа, если бы я вздумал познакомить читателя с длинной историей острова. Я напомню только, что население его есть продукт четырех последовательных колонизаций: малайской — первоначальной, затем индусской, внесшей идеи аристократизма и первенства в чисто демократические до тех пор малайские общества. Потом волна арабских завоевателей, распространяя ислам, достигла до Зондского архипелага, и Ява был один из первых его островов, принявших ислам. Эти три элемента теперь тесно слились друг с другом, дав население с обликом и темпераментом малайца, воззрениями индуса и религией Магомета, сильно искаженной прежними языческими предрассудками и условиями жизни.
В малайской деревне вы не увидите ни высоких белых минаретов турецких мечетей, ни храмов с полумесяцем на шпиле, воздвигаемых нашими татарами. Малайская мечеть — скромная деревянная постройка, обликом своим гораздо более напоминающая китайскую пагоду, чем магометанский храм. Что касается до китайцев и их влияния, то и здесь, как и всюду, народ этот держит себя изолированно. Китайцы издавна являлись на Яву, как ремесленники и торговцы. Их отношение к Малайскому населению было отношением более культурного капиталиста кулака к бесхарактерному земледельцу.
Действительно, тропический земледелец малаец в полном смысле слова сын природы. Общинное хозяйство, постоянная опека и эксплуатация со стороны дворянства не позволила в нем, этом сыне природы, выработаться тем свойствам более культурных народов, которые делают этих последних из поденщиков природы людьми, способными накоплять капиталы и знания, чтобы бороться с природой и стремиться подчинить себе эту последнюю.
Малаец, напротив, работает лишь столько, сколько необходимо для обеспечения его существования. Раз он заработал немножко больше, он уже считает себя богачом, полагает, что он вправе сорить своими деньгами. Он покупает ненужные безделки своей жене или бросает деньги на праздники, которых, увы, у малайцев даже больше, чем у нашего народа.
При таком беспечном и притом слабом, легко поддающемся всякому соблазну характере, малайцу трудно противостоять китайцу, представляющему ему полнейшую противоположность. Китаец — сын города; многовековая и тяжелая борьба за существование, борьба из-за куска хлеба сделала его бережливым и расчетливым, почти скупым до черствости, хотя характером он похож не столько на такого же сына городской меркантильной жизни, еврея, как на нашего кулака. Китаец в торжественные дни своей жизни, празднуя свадьбу, рождение сына и т. п. случаи; бывает щедр и не жалеет, как наш купец, копейки не только для родственников, но и для посторонних. Но в обыденной жизни он эксплуататор. Как у нас в юго-западном крае без еврея, так здесь без китайца не обходится ни одна деревушка. Сыны Небесной империи торгуют здесь мелочами и не столько торговлей, сколько заимодавством, постепенно закабаляют население, опутывая его процентами.
Бесхарактерный малаец из-за пустяков, не в силах будучи устоять перед соблазном покутить на празднике, купить безделку, делает заем у всегда готового к услугам добрано «бэби» и, обыкновенно, не быв в силах уплатить долг деньгами, отбывает постоянно нарастающие проценты натурой, отрабатывая, конечно, вдесятеро. Таким приемом китайцы закабаляют значительную часть селения и сосут соки из трудящегося и крестьянского населения. В истории Явы нередки бывали восстания целых областей против китайских эксплуататоров. Но китайцы слишком тесно держатся друг друга, слишком были ловки и умелы, чтобы во время подкупить малайских правителей, чтобы народная масса могла с ними справиться. Вот почему и доныне