Кризис социокультурной идентичности в русской литературной классике
В. И. Тюпа
Российский государственный гуманитарный университет, Москва
Отправляясь от пушкинской речи Достоевского, в статье рассматривается ряд персонажей «скитальческого» типа русской классической литературы с точки зрения их нарративной идентичности. Использование разработанной Эриком Эриксоном категории идентичности, а также предложенного Полем Рикёром размежевания идентичности на узнаваемую извне тождественность характера и сокровенную «самость» личности позволило выявить в русской литературе XIX в. некоторую магистральную тенденцию. Идентичность центрального персонажа проблематизируется, нередко становясь сюжетообразующим фактором. При этом формируется такая система ценностей, где во главу угла ставится не стабильность и сила характера, а самобытность личности, которая выступает аналогом национальной самобытности, мотивируется национальной идентичностью героя.
Ключевые слова: социокультурная идентичность, нарративная идентичность персонажа, пушкинская речь Достоевского, Онегин, Татьяна, Базаров, Болконский, Чичиков, чеховские герои.
V. I. Tyupa
Russian State University for Humanities
Moscow, Russian Federation,
Crisis of sociocultural identity in the classical Russian literature
The paper considers several “wanderer” type characters of Russian classical literature in terms of their narrative identity, starting from Pushkin's speech by Dostoevsky. Using the category of subjective identity developed by Eric Erickson, as well as the identity separation on the outside recognizable identity of the character and the inner “self' of the person proposed by Paul Rickyer, allowed revealing one of the main trends in the Russian literature of the 19th century. The identity of the central character is problematized, with the internal splitting, non-identity to oneself becoming a plot-forming factor. In particular, Onegin, Bazarov, some of Chekhov's heroes are shown as personalities in a crisis state suffering from “sociocultural autism.” Also, Chichikov and Andrei Bolkonsky, mentioned by Dostoevsky among the “baseless” heroes, are considered from this perspective. At the same time, in line with Dostoevsky's interpretation of the image of Tatiana Larina, the author reveals the manifestations of inner integrity, motivated by the personality being rooted in the national culture. Not only Pushkin's woman character is examined but also the figures of Kate (“Fathers and children”) and Peter (“The Bishop”). However, the extra-crisis integrity of Odintsova by Turgenev or Olenka Plemyannikova by Chekhov is artistically discredited. In later works, the crisis split between character and personality becomes the key innovative factor in Chekhov's narrative. At the same time, the Russian classic creates such a system of values where it is not stability and strength of character that is of central concern, but the identity of a person - an analogue of national identity, motivated by the national identity of the character.
Keywords: sociocultural identity, narrative identity of the character, Dostoevsky's Pushkin Speech, Onegin, Tatyana, Bazarov, Bolkonsky, Chichikov, Chekhov's characters.
Со всей возможной остротой проблема социокультурной идентичности русского человека была заявлена Ф. М. Достоевским в его знаменитой пушкинской речи (1880).
Напомню: на взгляд Достоевского, Пушкин в фигурах Алеко и особенно Онегина раскрыл характер «исторического русского страдальца», сформировавшийся в «оторванном от народа обществе нашем». Такой человек «в своей земле сам не свой [...] оторванная, носящаяся по воздуху былинка». В противоположность Татьяне, у которой «есть нечто твердое и незыблемое, на что опирается ее душа», Онегин - душа безопорная. «Надобно же понимать всю суть этого характера»: он - «вечный скиталец», который даже в своем родовом гнезде, «в сердце своей родины, он конечно не у себя, он не дома». персонаж эриксон русский классический
Достоевский небезосновательно видит в таких характерах великую опасность безоглядной революционарности. Неукорененный в народной почве скиталец легко становится «искателем мировой гармонии», способным безответственно «обагрять свои руки кровью». Предотвращение подобной угрозы Достоевский видит в обретении социокультурной идентичности: «Стать настоящим русским, стать вполне русским». «Русское решение вопроса», по Достоевскому, состоит в следующем: «Смирись, гордый человек [. ] найди себя в себе [. ] усмиришь себя - и [...] поймешь, наконец, народ свой и святую правду его» [Достоевский, 1984, с. 139].
Не станем ввязываться в неразрешимый исторический спор между револю- ционарностью и смирением, сосредоточимся на исходной проблеме - проблеме субъектной идентичности. Многоаспектная психологическая категория идентичности была основательно разработана Эриком Эриксоном [Erikson, 1959; Эриксон, 1996; 2008] и в настоящее время широко распространилась в гуманитарных науках. Обратимся к нарратологическому аспекту данной проблематики.
В нарратологию вопрос об идентичности был привнесен Полем Рикёром. Развивая «идею сосредоточения жизни в форме повествования» [Рикёр, 2008, с. 192], Рикёр разрабатывает категорию нарративной идентичности и утверждает, что именно «повествование созидает идентичность» [Там же, с. 180], поскольку «о единстве конкретной жизни» мы способны судить лишь «под знаком повествований, которые учат с помощью рассказа соединять прошлое и будущее» [Там же, с. 197-198].
Пораженный амнезией спрашивает у окружающих: кто я? - поскольку не владеет своим прошлым нарративно. Возвращение «к себе» (очнуться, прийти в себя), восстановление и поддержание самотождественности реализуется не предъявлением документа, но актуализацией состава моего личного событийного опыта, т. е. мысленным квазирассказыванием многочисленных историй моего пребывания в мире, а в пределе - разворачиванием мегаистории всей моей жизни (авто- мета-жизнеописанием).
Однако без купюр предел этот принципиально недостижим: слишком велико множество трансформаций, ответвлений и разветвлений изложения целой жизни, в состав которой входят ведь и иные жизни, сопричастные моей, и нереализованные мною возможности. Из этой несводимости проживаемого существования к простому и однозначному его изложению и возникает проблема субъектной идентичности.
Идентичность личного бытия формируется не только изнутри, но также извне: рассказами обо мне других. Опыт этих рассказов частично усваивается человеком как свой собственный, частично отбрасывается: игнорируется или оспаривается. Вслед за Рикёром можно сказать, что нарративная идентичность субъекта представляет собой своего рода напряжение между двумя полюсами: полюсом узнаваемой извне тождественности характера, по которой его идентифицируют окружающие, и полюсом сокровенной самости личности, сохранностью которой он сам себя идентифицирует.
Характером Рикёр называет «совокупность отличительных признаков, позволяющих повторно идентифицировать человеческого индивида как самотождест- венного» [Там же, с. 148]. Личность же проявляется как «обнажение самости посредством утраты опоры со стороны тождественности» [Там же, с. 182].
В литературе открытие личности как самости самобытного «я» осуществляют романтики. Кто может поведать «историю души человеческой», которая, как говорится в «Герое нашего времени», «любопытнее [...] истории целого народа»? Для Лермонтова несомненно: «Я - или Бог - или никто!» Это, по слову Рикёра, иная «модальность идентичности» [Там же, с. 181] - самость личностного существования.
Личностная идентичность «я» столь же нарративна по своей природе, как и постоянство «моего» характера. Характер - внешняя сторона личности: нарративная идентичность для других. Личность - внутренняя сторона характера: нарративная идентичность для себя. В большинстве своем такого рода рассказывания (себе о себе самом) не звучат, не записываются, остаются потенциально возможными имплицитными автонарративами. В герое имплицитного автонарратива («правильного», на мой взгляд, рассказа обо мне) я вижу себя со стороны именно таким, каков я кажусь себе изнутри, чем и достигается чаемая самоидентичность.
Утрата субъектной идентичности состоит в рассогласованности гетеронарра- тивной истории присутствия в мире (я-для-других) и автонарративной (я-для- себя). Отсутствие внутренней связи с жизнью других (для Достоевского - с народной жизнью) ведет к аутизму. Последний принято рассматривать как индивидуальную патологию, но, следуя Достоевскому, можно вести речь о феномене социокультурного аутизма некоторой части российского общества.
Обратившись к роману «Евгений Онегин», мы действительно обнаруживаем указанное выше рассогласование. Однако, с нарратологической точки зрения, оно несколько сложнее, чем это выглядит в идеологически пристрастной интерпретации Достоевского.
«Княгиня» заключительной главы и «невинная дева» начальных глав суть два различных персонажа, объединяемых общим именем. Неотождествимость их становится ключевым сюжетообразующим фактором всего произведения. «Как твердо в роль свою вошла! [...] Кто б смел искать девчонки нежной / В сей величавой, в сей небрежной / Законодательнице зал?» [Пушкин, 1960, с. 166].
Нельзя сказать при этом, что в начальных главах перед нами вполне была развернута не скрытая характером личностная и национальная самобытность героини, которая «предается безусловно / Любви, как милое дитя» [Там же, с. 64]. Хотя Татьяна и «русская душою», но в формировании ее характера значительную роль сыграли иноязычные романы, которые «ей заменяли всё». Как и множество ее современниц дворянского воспитания, Татьяна «по-русски плохо знала [...] И выражалася с трудом / На языке своем родном» [Там же, с. 65]. Письмо к Онегину - вопреки неумеренному восхищению иронического повествователя - изобилует литературными штампами. Это и не удивительно, поскольку она, «себе присвоя / Чужой восторг, чужую грусть, / В забвенье шепчет наизусть / Письмо для милого героя» [Там же, с. 58].
В этом отношении герой и героиня вполне подобны. Характер пушкинского Онегина, прежде всего, подражательный, сформированный модными тенденциями столичной жизни. И Татьяна об этом догадывается после своих посещений его кабинета: «Что ж он? Ужели подражанье [...] Чужих причуд истолкованье [...] Уж не пародия ли он?» [Там же, с. 141]. Вся первая глава, как известно, посвящена жизненному укладу, сформировавшему «молодого повесу», «мод воспитанника примерного», который по характеру своему «забав и роскоши дитя». Домината этого характера - скука («русская хандра», аналогичная «английскому сплину»), от которой герой нигде не может освободиться.
Таким же Онегин предстает и в начале заключительной главы: в душе «холодный и ленивый», способный «маской щегольнуть» любой, он по-прежнему «ничем заняться не умел». Зато Татьяна преображена неузнаваемо. «Законодательница зал» проживает теперь свою жизнь «без подражательных затей». Но и это не личность, а характерная тождественность в глазах окружающих.
Личность же героини оказывается прежней. Это «простая дева», которая «опять воскресла в ней». Ее самоидентичность питается отнюдь не книжным и не светским опытом - имплицитным автонарративом, легко угадываемым за словами нарратора: «Она его не подымает / И, не сводя с него очей, / От жадных уст не отымает / Бесчувственной руки своей. / О чем теперь ее мечтанье?» [Там же, с. 174], - а также за ее собственными словами о «тех местах, где в первый раз, / Онегин, видела я вас» [Там же, с. 176]. Автонарративная идентичность Татьяны - это, как говорил Достоевский, «ее воспоминания детства, воспоминания родины, деревенской глуши, в которой началась ее смиренная, чистая жизнь» [Достоевский, 1984, с. 143].
Но при этом, внутренне оставаясь «прежней Таней», героиня видит и в Онегине лишь прежний характер, не веря в его преображение.
Между тем для читателя автором открывается личностное измерение Онегина, который теперь тоже, «как дитя влюблен» (влюбленность Татьяны в третьей главе характеризуется теми же словами); который теперь «читал духовными глазами» то самое, что читала и Татьяна (помимо романов): «тайные преданья / Сердечной, темной старины». Очарованность Татьяной пробуждает самобытную личность героя, разрушая внешнюю узнаваемость его подражательного характера, и погружая в автонарративную «тоску безумных сожалений».
Это вполне соответствует мысли Достоевского об укорененности личностной идентичности человека в его национальной культуре. Однако публицистически резкое размежевание героя и героини в качестве фигур «отрицательной» и «положительной», как мы видели, не отвечает художественной реальности пушкинского романа.
Личность Татьяны не деградирует, но «обрастает» жестким характером, делающим ее нечувствительной к пробуждению личностного «я» Онегина, претерпевающего лиминальную фазу инициации Подробнее об этом см.: [Тюпа, 1996; 1997]. («Идет, на мертвеца похожий»). Личность Онегина, напротив, в заключительной части впервые дает о себе знать и разрушает скорлупу своего характерного «сплина».
Подавленность же личности со стороны характера раскрывается, например, в ситуации дуэльного вызова: «Он мог бы чувства обнаружить, / А не щетиниться, как зверь» [Достоевский, 1984, с. 143], однако «пружина чести» (забота о своей внешней тождественности для «общественного мненья») не позволяет Онегину разрешить конфликт на личностном уровне.
Знаменательно раздвоение категории «чести» в устах Татьяны. С одной стороны, она говорит Онегину о «соблазнительной чести» любовника светской женщины и героя слухов о ее «позоре», с другой - уповает, как и прежде в письме своем, на его «прямую честь» (личностную самотождественность перед самим собой).
Всем своим романом Пушкин обнаруживает проблему неопределенной субъектной идентичности людей образованного общественного слоя России и связывает ее с социокультурной идентичностью национальной. В «Объяснительном слове» к публикации своей речи Достоевский проницательно продолжил ряд персонажей онегинского типа: «Печорины, Чичиковы, Рудины и Лаврецкие, Болконские [...] и множество других» [Достоевский, 1984, с. 143]. Впрочем, с однозначной его оценкой - «отрицательный тип наш» - согласиться трудно.