IV) глаголы колебательного движения типа вилять, вихлять, и др.;
V) глаголы кругового движения типа вертеть, крутиться и др.;
VI) глаголы беспорядочного движения типа барахтаться, возиться, шевелить-ся, шелохнуть-ся и др., которые не имеют значения перемещения, так как лицо (предмет) совершает движение, не перемещаясь.
С одной стороны, Н.Н. Сергеева удачно выявляет различия между отдельными группами глаголов. Но, с другой стороны, такой слишком подробный подход к делению глаголов движения в зависимости от характера движения размывает границу между традиционными глаголами движения, которые являются предметом исследования в настоящей диссертации, и всеми остальными такими, обозначающими вообще какое-то движение-перемещение.
М.А. Минина выделяет следующие группы глаголов движения, учитывая оценочный компонент, заложенный в них:
I) глаголы, в чьих значениях нет оценки, она может зависеть только от контекста. Это такие лексические единицы, как: бегать, шагать и др. Они характеризуют движение, ходьбу как определенное действие с разных позиций: направленности, скорости, способа исполнения действия; II) глагольные единицы, значение которых содержит рациональную оценку, характеризующие хождение как действие, соответствующее или несоответствующее норме. Эта группа распадается на несколько подгрупп по следующим признакам:
1) “без цели, без направления”. Сюда М.А. Минина относит: блудить, блуждать, гулять, дефилировать, прогуливаться, фланировать. К тому же оценка этих глаголов может быть различной: отрицательной у блудить, блуждать и положительной у гулять, дефилировать, прогуливаться. Однако контекст может вносить в оценку серьезные изменения, например, блуждать мыслями - мечтать, оценка положительная. Это происходит тогда, когда глагол употребляется в переносном значении, не соотносимом со значениями “передвижения, ходьбы”;
2) “способ осуществления действия”. В эту подгруппу входят глаголы переваливать, семенить, топать, хромать, частить, шаркать. Их значения заключают в себе отрицательную оценку, поскольку описывают различные способы осуществления ходьбы, которые отличаются от стандарта;
3) “скорость движения”: мчаться, ползти, ползать.
III) Эта группа включает в себя следующие подгруппы стилистически маркированных глаголов движения, которые обозначают:
1) “движение без цели”: болтаться, колобродить, метаться, мызгаться, околачиваться, путаться, слоняться, таскаться, тискаться, толочься, трепаться, тыкаться, шастать, шататься, шляться;
2) “однонаправленное движение, удаление от объекта”: драпать, мотать, пятиться, улизнуть, ускользнуть;
3) “однонаправленное движение по направлению к объекту”: валить, ломить, ломиться, переть, переться, продираться, продраться; 4) “скорость, темп движения (высокая, низкая)”: волочиться, ковылять, нестись, носиться, плестись, ползти, прошвырнуться, ступать, тащиться, чесать, шествовать;
5) “особый способ хождения”: ковылять, переваливаться, ползти, ступать, топать, топотать, хромать, частить, шаркать, шлёпать.
Нетрудно заметить, что в приведенной М.А. Мининой классификации есть стилистически маркированные глаголы, которые можно отнести больше чем к одной группе. Например: топать, хромать, частить, шаркать, ползти, ковылять, ступать. Этот принцип деления глаголов движения смешивает глаголы, имеющие соотносительные пары, с глаголами, не имеющими соотносительных пар: бродить и маршировать, ползти и мчаться, нестись и ковылять и т. д. Такой подход, возможно, позволяет более полно описать состав слов, обозначающих действия, состоящие в том или ином движении материи. Но для сопоставления глаголов близкородственных языков целесообразнее придерживаться традиционного понимания термина “глаголы движения”, ибо известно, что чем шире семантический признак, который лежит в основе выделения класса слов, тем более разнородный лексический материал может быть объединен в одну группу, которая превращается в простой перечень весьма разнообразных слов, связанных между собой лишь на очень высоком уровне абстракции. Это в свою очередь лишает лингвистическую компарацию той основы, которая необходима для определения системных различий между сопоставляемыми языками (Р.О. Якобсон, 1996, с. 328).
В болгарском языке отсутствует противопоставление по однонаправленности / разнонаправленности в отличие от русских глаголов движения, в то время как видовые различия рассекают глаголы болгарского языка на два вида - совершенный и несовершенный - так же, как и русские. Например, исходный бесприставочный болгарский глагол движения несовершенного вида летя (лететь/летать) не имеет соотносительной пары по однонаправленности / разнонаправленности, а при присоединении к нему приставок образует видовые пары: прилетя (сов.) - прилететь, прилитам (несов.) - прилетать. Это, с одной стороны, подтверждает невидовой характер различия по однонаправленности / разнонаправленности, а с другой стороны, подчеркивает различия между национальными картинами мира, отраженными даже в близкородственных языках. Сама возможность национальной окраски языковых значений реализуется по-разному, особенно вследствие метафорического переноса значений.
Во втором параграфе “Значение глаголов движения и их производных с точки зрения сопоставления “картин мира” разных языков” рассматриваются понятия “картина мира” (КМ) и “языковая картина мира” (ЯКМ) и обращается внимание на внутреннюю и внешнюю форму слова как двухстороннее единое выражение фрагментов языковой картины мира.
Само понятие “картина мира” появилось на рубеже XIX и XX веков для обозначения совокупности образов, отображающих в тесной связи между собой все достижения результатов познания мира в области науки (в первую очередь физической).
Ученые вкладывают в объем понятия КМ различное смысловое наполнение. Чтобы охватить как можно больше интерпретаций, следует обратить внимание на суть этих толкований. На наш взгляд, их всего три:
1) интегральный и дифференциальный аспекты;
2) “узкое” и “широкое” толкование семантически организованного лексического состава языка;
3) “объективистский” и “субъективистский” подходы.
По поводу первой оппозиции соискатель определенно разделяет мнение последователей интегрального подхода (Гумбольдт, Вайсгербер, А. Марти), считая, что в ЯКМ входит все языковое содержание данного языка, а не только особенности его семантики.
Первый подход из второй оппозиции, т. е. “узкое” толкование семантически организованного лексического состава языка (Косериу), называет всю логически организованную лексику языка не более чем структурой словаря данного языка.
“Широкое” толкование (Дорнзайф, Халлиг, Вартбург) выходит за пределы чистой лексикографии и признает за ней роль в отражении картины мира в языке.
Соискатель относит себя к сторонникам “широкого” подхода к интерпретации результатов семантической организации лексики.
Первый подход из третьей оппозиции, называемый “объективистским”, признает за ЯКМ принципиальную обязательность соответствовать чистому знанию о мире первичной объективной реальности. По мнению авторов этого подхода, (Г.В. Колшанский, Б.А. Серебренников) ЯКМ является лишь воспроизведенным, вторичным существованием объективного мира.
Авторы второго подхода не ставят знак равенства между ЯКМ и чистым знанием о первичном мире. Такой подход можно назвать “принципиально субъективистским”. В современной лингвистике эту теорию развивали и развивают Гумбольдт, Бенвенист, Боас, Сепир, Уорф, А. Вежбицкая и многие другие лингвисты. “Субъективисты” утверждают, что существуют столько ЯКМ - сколько и языков и столько же единственных в своем роде отражений мира, не приписывающих себе полного сходства с НКМ (научной картиной мира).
Соискатель присоединяется к мнению “субъективистов”, не требующих от ЯКМ объективности, и считает правомерным предъявлять такое требование только от НКМ, создающаяся и использующаяся только учеными.
В современной лингвистике проблему о форме в языке решали такие видные ученые, как: В. Гумбольдт, А.А. Потебня, И.А. Бодуэн де Куртенэ, Г.Г. Шпет.
Как известно, еще Гумбольдтом было выдвинуто понятие внутренней формы, которое он часто называл просто “формой языка” или “формой”. По его мнению внутренняя форма является: средством слияния воедино понятия со звучанием, воплощения мышления в языке; проявлением народного духа, который посредством внутренней формы реализуется в языке; совокупностью всего того, что сотворено и отработано речью, совокупностью всех основных языковых структур, всех составных частей языка, взятых в системе, это абстрактная структура языка в целом, моделирующее устройство.
Ко внешней форме Гумбольдт относит звуковое оформление, морфологическую структуру и значение.
Он считает, что внешняя и внутренняя форма находятся во взаимодействии, взаимно проникая друг в друга (Гумбольдт, 1841-1852).
Вопрос о внутренней форме занимает особое место и в общелингвистической теории А.А. Потебни. Он формулирует несколько дефиниций внутренней формы, характеризующих ее с разных точек зрения.
В первую очередь внутренняя форма является одной из важнейших особенностей слова, определяющей понимание любого слова. В связи с этим внутренняя форма, во-первых, оценивается как “этимологическое значение” слова или “ближайшее этимологическое значение слова” (Потебня, 1913, с. 83 и 146).
Во-вторых, “внутренняя форма слова есть отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как представляется человеку его собственная мысль” (Потебня, 1913, с. 83).
В-третьих, внутренняя форма есть “центр образа, один из его признаков, преобладающих над всеми остальными” (Потебня, 1913, с. 116). В-четвертых, внутреннюю форму нужно рассматривать не как образ предмета, а как “образ образа, т. е. представление” (Потебня, 1913, с. 117).
Бодуэн де Куртенэ, со своей стороны, намечает следующие составляющие языка: 1) внешнюю, т. е. звуковую, сторону языка; 2) экстралингвистическую, т. е. внеязыковую, сторону, или, по терминологии Бодуэна де Куртенэ, “сторону семантических представлений”, и 3) морфологическую сторону (Куртене, 1917).
Соискатель считает, что Г.Г. Шпет был абсолютно прав, утверждая, что “именно внутренняя форма делает каждый язык уникальным в том смысле, что значимыми являются различия не столько в акустически-графическом облике языковых выражений, сколько различия в их глубинном устройстве, т. е. в грамматическом строе каждого языка и зафиксированной в нем модели мира” (Шпет, 1927, с. 3).
Третий параграф “Роль метафоры и метафорического переноса в формировании языковой картины мира” посвящен основным функциям и принципам тропов, типам метафор и их свойствам.
Основная цель любого тропа (метафоры, метонимии, гиперболы и т. п.) выражается в создании некоторого нового понятия, порождая множество ассоциаций, сквозь которое действительность, воспринимаемая сознанием, получает реальное проявление в языковой форме. Метафора является одним из наиболее продуктивных способов образования вторичных наименований в создании языковой картины мира.
Функция метафоры заключается в следующем: характеризовать объект как таковой (идентифицирующая метафора); описывать его признаки (предикатная метафора); выражать оценочное отношение субъекта к обозначаемому (оценочная метафора); выражать отношение эмотивное (оценочно-экспрессивная метафора); показывать объект как существующий в некотором художественно созданном мире (образная или образно-эстетическая метафора).
Специфическими свойствами метафоры являются ее образность, отбор в процессе интеракции признаков и ориентация на фактор адресата.
В настоящий момент одна из наиболее приемлемых систем взглядов на этот вид тропов является концепция метафоры, называющаяся интеракционистской. Согласно этой концепции, в том ее варианте в изложении, который принадлежит М. Блэку (1966), метафоризация протекает как процесс, в котором осуществляется взаимная связь двух сущностей и двух операций, при помощи которых реализуется взаимодействие. Одна из этих сущностей - это тот объект, который обозначается метафорически. Вторая сущность - вспомогательный объект, который соотносим с обозначаемым уже готового языкового наименования. Эта сущность еще играет роль фильтра при формировании представления о первой.
И. Ричардс в отличие от М. Блэка оказывает предпочтение моделированию метафорического процесса как взаимной связи “двух мыслей о двух различных вещах. Причем эти мысли, возникая одновременно, выражаются с помощью одного слова или выражения, значение которого есть результат их взаимодействия” (Richards, 1936, с. 90). Вызывает особое внимание то, что “основа” (т. е. образующееся представление о новой сущности) создает референцию, а “носитель” (т. е. вспомогательная сущность метафоры как определенное языковое выражение с его прямым значением) указывает смысл - тот способ, каким представляется в мыслях новая сущность.
На взгляд соискателя, метафору нужно рассматривать как модель смыслопревращения, опираясь на лингвологическую грамматику и привнося в эту модель тех элементов, которые дополняют ее сведениями о гипотетичности метафоры и антропометричности самой интеракции, в процессе протекания которой и создается новое значение.