Материал: Лингвистика и межкультурная коммуникация. Борисов Ю.М., Проскурин Д.К

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

Достоевский» [8]. Условность романного хронотопа объясняется желанием автора указать на символичность произошедшего, на возможное возникновение подобных событий в любом другом городе в любое время не только в прошлом, но и в настоящем и будущем. В связи с этим время накладывается не на исторический календарь (история обычно предстает как совокупность дат каких-либо глобальных событий, мелкие происшествия обычно остаются за кадром), а на христианский или народный календари, для которых характерна общеизвестность. Подробный анализ символического значения хрононимов в романе приведен в работах В.Н.Захарова и Е.В. Ковиной [8; 10].

Проблема перевоплощения человека в животное выражена лаконично в вымышленном топониме Скотопригоньевск, выбранном Ф.М. Достоевским для обозначения пространства. Нужно сказать, что пространство это можно охарактеризовать как замкнутое после приезда всех членов семейства Карамазовых на родину: вход в Скотопригоньевск есть, выхода нет – именно в момент, когда совершается преступление. Выход за границу Скотопригоньевска расценивается как разрыв пространства, закономерно ведущий к катастрофе: уезжает Иван – совершается убийство. Следующий этап – возвращение, но уже без восстановления целостности пространства. Префикс при- в названии города еще раз подчеркивает наше мнение о закрытости пространства. «Скотный двор», Скотопригоньевск, очищается либо за счет истребления одной особью другой, либо за счет самоуничтожения.

Показательно, что в Скотопригоньевске нет реки, обычно выступающей символом жизни, ее целенаправленного течения, город «пронизан канавками» [6], бесчисленное количество которых говорит о заболоченности местности. При этом подчеркивается неприятный запах, исходящий от застоявшейся воды: «… переулок же выходил на мостки через нашу вонючую и длинную лужу, которую у нас принято называть иногда речкой» [6]. И это не только указание на Старую Руссу. Болото – это символ не просто плохих человеческих отношений, а олицетворение застоя всего и вся. По народной примете, блуждание по болоту предвещает горе. Болото осмысляется в народной культуре через понятия «чужое», «нечистое». Последняя характеристика может рассматриваться как буквально: грязное, мокрое, опасное место, - так и в переносном смысле: болото – это место обитания нечисти. Существуют общеславянские поверья о том, что в болоте живет нечистая сила: черти, богинки, стригони, вредоносные духи: В тихом болоте (омуте) черти во-

дятся (плодятся), Было бы болото, а черти будут [5]. В канавистом Скотопригоньевске обитают черти, превратившиеся в свиней, но, вопреки Евангелию от Луки, не утонувшие

вболоте: «Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся, и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и

вздравом уме и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».

Мотив болота объединяет Скотопригоньевск и Петербург, еще раз доказывая, что столичный хронотоп вписан в хронотоп провинциального городка. Но в болотистом Скотопригоньевске есть место, которое позволяет думать, что не все еще потеряно, что есть еще надежда на исцеление: семья Снегиревых, по мнению О.А. Фарафоновой, обитающая «в инопространстве, пространстве небытия» [16]. Эта семья, на наш взгляд, наоборот, создает пространство жизни, поэтому и проживает на Озерной улице, по-видимому, расположенной на окраине города. Озеро противопоставлено канавкам Скотопригоньевска, оно является символом очищения и начала новой жизни. Кстати, недалеко от этой улицы, правда, в переулке снимает квартиру Митя Карамазов.

Семейство Снегиревых занимает домик мещанки Калмыковой. Уже принадлежность хозяйки к сословию мещан указывает на то, что ее дом не мог находиться в центре

91

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №9, 2013

города. «Ветхий домишко, перекосившийся, всего в три окна на улицу, с грязным двором, посреди которого уединенно стояла корова» [6], по закону воздействия энергетики локуса превращается в пространство человеческого бытия, обязательным атрибутом которого является семья. Поэтому так важно было Ф.М.Достоевскому поместить корову посреди грязного двора как еще один символ жизни и семьи.

Символика смерти заложена в название другой улицы Скотопригоньевска, на которой живет, что неудивительно, госпожа Хохлакова со своей дочерью. Это улица Михай- ловская, которая располагается параллельно Большой, с которой ее разделяет лишь канавка. Название улицы связано с именем Михаила-Архангела, который, по народным верованиям, «отвечает за перевоз душ на тот свет» [1]. Именно на этой улице начинаются в жизни Мити испытания, когда госпожа Хохлакова отвечает отказом на просьбу Мити дать ему денег в долг. Момент смерти старика Карамазова – это и момент смерти Мити, явившийся началом его нравственного перерождения.

Показательно также, что к дому отца Дмитрий идет по Дмитровской улице, только для него обозначенным путем, ставшим путем на Голгофу. В Старой Руссе была улица с созвучным названием – Дмитриевская, а также Дмитриевский переулок [12].

Ф.М. Достоевский оставляет читателям надежду. В конце романа описаны похороны Илюши Снегирева, на которые пришли все его знакомые мальчики. Несмотря на трагичность смерти маленького мальчика, глава «Похороны Илюшечки. Речь у камня» представляется довольно оптимистичной. Вероятно, это связано с древним архетипом смерти как начала новой жизни: по мнению О.М. Фрейденберг, могила – это место, где «умершие находятся временно и тут же оживают; жилище людей, – что и вызывает семантическое тождество «храма», «дома», «могилы»» [18]. Так могила становится для Илюши домом, выполняющим свою основную охранительную функцию. Но знаменательно, что метафора жизни-смерти реализуется в романе не только в свете языческой традиции, описанной О.М. Фрейденберг, но и в свете христианской символики: похороны Илюшечки и, следовательно, речь Алеши Карамазова приходятся на воскресенье.

Проведенное исследование топонима Скотопригоньевск и структуры его образной номинации позволяет рассматривать роман концептуально: пространство, так малопривлекательно названное, заставляет задуматься о тех, кто его населяет, то есть приводит к размышлению об образах главных героев и существующих связях между ними.

Библиографический список

1.Алексеева Л.М. Полярные сияния в мифологии славян. Тема змея и змееборца. М.:

Радуга, 2001. 446 с.

2.Альтман М.С. Достоевский: По вехам имен. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та,

1975. 280 с.

3.Бэлнеп Р.Л. Структура «Братьев Карамазовых» / Науч. ред. В.С.Баевский; Пер. с англ. В.С.Баевский и др. СПб: Акад. проект, 1997. 143 с.

4.Гурин С.П. Маргинальные прогулки №19. Образ города в культуре // Гурин С.П. Маргинальная антропология. Саратов, 2000.

5.Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Терра, 1995.

6.Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30-ти тт. Л.: Наука, 1972–1988.

7.Жолковский А.К. О Смердякове (К проблеме «Булгаков и Достоевский») // Лотмановский сборник / Тартуский ун-т., каф. семиотики и др.; Ред.-сост. Е.В. Пермяков. Т.1. М.,

1995.

92

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

8.Захаров В.Н. Символика христианского календаря в произведениях Достоевского // Новые аспекты в изучении Достоевского: Сб. науч. тр. / Петрозавод. гос. ун-т; [Отв. ред. В. Н. Захаров]. Петрозаводск: Изд-во Петрозавод. ун-та, 1994. С. 37–49.

9.Ковалев Г.Ф. Этнос и имя. Воронеж: Воронеж. гос. ун-т, 2003 .

10.Ковина Е.В. Художественная картина мира в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»: время, пространство, человек: Дис. ... канд. филол. наук: 10.01.01. СПб, 2005.

266с.

11.Климова С.М. Агиографические элементы романа Ф.М.Достоевского «Братья Кара-

мазовы» // Человек. 2002. №6. С. 79–85.

12.Рейнус Л.М. Достоевский в Старой Руссе. Изд. 2-е, испр. и доп. Л.: Лениздат, 1971.

79 с.

13.Сизинцева Л.И. Хронотоп провинциала // Русская провинция: Культура XVIII – XX

веков. М., 1993. С. 32–36.

14.Скуридина С.А. Поэтика имени у Ф.М.Достоевского (на материале романов «Подросток» и «Братья Карамазовы»). Воронеж: Воронежский государственный университет,

2007. 304 с.

15.Смирнов Г.И. Скотопригоньевск и Старая Русса // Москва. 1991. № 11. С. 187–199.

16.Фарафонова О.А.Мотивная структура романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»: дис. ... канд. филол. наук: 10.01.01. Новосибирск, 2003. 202 с.

17.Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. 3-е изд., стер. СПб: Терра – Азбука, 1996.

18.Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра / Подгот. текста и общ. ред. Н.В.Брагинской. М.: Лабиринт, 1997. 445с.

References

1.Alexeeva L.M. Aurora in Slavonic mythology. Snake and snake-fighter. M., 2001. 446 p.

2.Altman M.S. Dostoevsky: through names. Saratov, 1975. 280 p.

3.Balnep R.L. The structure of “The Karamazov brot hers”. SPb., 1997. 143 p.

4.Gourin S.P. Marginal strolls №19. Cultural image of the city // S.P. Gourin. Marginal anthropology. Saratov, 2000.

5.Dahl V. Explanatory dictionary of live Great-Russian language: in 4 vol. M., 1995.

6.Dostoevsky F.M. Full collection of works in 30 vol. L., 1972–1988.

7.Zholkovsky А.К. On Smerdyakov (To the problem “Boulgakov and Dost oevsky”) // Lotman collection. Vol. 1. Tartu. М., 1995.

8.Zakharov V.N. Christian calendar symbols in Dostoevsky’s works // New aspects in researchers on Dostoevsky. Petrozavodsk, 1994. P. 37– 49.

9.Kovalev G.F. Ethnos and name. Voronezh, 2003.

10.Kovina E.V. Fiction picture of the world in the novel “The Karamazov brothers” by Dostoevsky. SPb., 2005. 266 p.

11.Klimova S.M. Hagiographical elements in the novel “The Karamazov brothers” by Dostoevsky // The man. 2002. Vol. 6. P. 79–85.

12.Reinus L.M. Dostoevsky in Staraya Russa. L., 1971. 79 p.

13.Sizintseva L.I. The chronotop of a provincial resident // Russian province. The culture 18

–30 cent. М., 1993. P. 32–36.

14.Skuridina S.A. Poetics of name in Dostoevsky’s works. Voronezh, 2007. 304 p.

15.Smirnov G.I. Scotoprigonievsk and Staraya Russa // Moscow. 1991. Vol. 11. P. 187–199.

16.Farafonova О.А. Motive structure of the novel “The Karamazov brot hers” by Dostoevsky. Novosibirsk, 2003. 202 p.

17.Fasmer M. Ethimilogical dictionary of Russian language: in 4 vol. SPb., 1996.

18.Freidenberg О.М. Poetics of plots and genres. M., 1997 . 445 p.

93

Лингвистика и межкультурная коммуникация Выпуск №9, 2013

О.В. Сулемина

УНИВЕРСАЛЬНАЯ КАТЕГОРИЯ «СТРАШНОГО» И ЕЕ ВАРИАТИВНОСТЬ В ЛИРИКЕ А.С. ПУШКИНА

Данная статья посвящена исследованию универсальной категории «страшного» на материале пушкинской лирики. Рассмотрение определений страха позволяет обнаружить, что страх может восприниматься в основном как трепет, испуг или ужас. Пушкинское восприятие данных категорий в некоторых аспектах созвучно общепринятому, но порой сильно отличается от литературных и культурных установок его времени. Подобные отличия и выявляют уникальность авторского поведения поэта.

Ключевые слова: лирический субъект, страх, трепет, ужас, испуг.

O.V. Sulemina

THE UNIVERSAL CATEGORY OF FEAR AND IT'S VARIABILITY

IN PUSHKIN'S LYRICS

This article is devoted to investigation of the universal category of fear on the material of Pushkin's lyrics. The examination of definitions of fear helps to find out that fear can be mainly accepted as trepidation, fright or horror. Pushkin's accepting of these categories in some aspects is common, but sometimes it is very unusual for his literature and cultural surrounding. These cases reveal uniqueness of poet's creative behaviour.

Keywords: lyric subject, fear, trepidation, horror, creative reality.

Универсальная категория [9] «страшного» значима для лирики А.С. Пушкина, поскольку особенности восприятия страха отражают миропонимание и самосознание пушкинского лирического субъекта и остальных субъектов его лирики.

Попытаемся наметить контуры истолкования «страшного» современной наукой (обратимся к философскому, культурологическому, лингвистическому и отчасти психологическому пониманию страха).

Прежде всего следует сказать, что вопрос о сущности «страха» до сих пор является спорным. А. М. Пятигорский выделяет такие особенности «страха»: «Страх, будучи, как всякое психическое состояние по определению бессодержательным (страхом чего угодно или даже страхом ничего), может через мыслящее о нем мышление соотноситься с любым объектом (содержанием) мышления и, таким образом, является состоянием сознания. Логически же, как одно понятие, страх – бессущностен, ибо в каждом конкретном случае это будет не тот страх, что в каждом другом» [10].

Страх может приостановить процесс осмысливания сознанием самого себя. Идентификация состояния страха возможна только при способности субъекта к рефлексии. Однако в работе упоминается некий «абсолютный страх» [10], который исключает не только рефлексию, но и само сознание. Возможность существования «абсолютного страха» дана в виде вопроса, на который нет положительного ответа. Но, вместе с тем, нет и отрицательного.

__________________________________

© Сулемина О.В., 2013

94

Научный вестник Воронежского государственного архитектурно-строительного университета

С нашей точки зрения, выделение «абсолютного страха» оказывается своеобразным «мостиком» между пониманием страха как состояния сознания и его восприятием в качестве первичного, самостоятельного и объективного явления.

По мнению Л. Липавского, «ужасность, т. е. свойство порождать в живых существах страх, есть объективное свойство вещи, ее консистенции, очертаний, движения и т.д.» [7]. То, что А. М. Пятигорский характеризует как «бессодержательность страха», Липавский называет «собирательностью». Он видит в «собирательности» не отсутствие единого начала, а бесконечность форм выражения: «Существует в мире всего один страх, один его принцип, который проявляется в различных вариациях и формах» [7].

Представляется, что предложенные выше трактовки страха относятся к разным ситуациям его проявления. Страх как объективное свойство вещи воздействует на «мыслящее мышление» и проявляется как состояние страха, то есть одно из состояний сознания. Если же возникает «абсолютный страх», исключающий возможность мышления, реакция на него возникает на уровне инстинкта – подобное состояние можно назвать «животным страхом».

Значимой характеристикой «страха» можно назвать причину его возникновения. С этой точки зрения выделяются: а) «страх» – тревога [11], «свободный страх» [12], который характеризуется отсутствием конкретного объекта («готовность к страху» [12]) и б) «конкретный» страх [5], страх перед внешней опасностью, который имеет объект. Представляется, что в сознании пушкинской эпохи превалирует именно второй «вариант» страха.

Важны аксиологические характеристики «страшного». В научных трудах присутствуют как отрицательная оценка «страха», так и положительная [6]. Столь противоположные характеристики относятся, соответственно, к разным типам «страха». Отрицательно может быть оценен, например, «страх – тревога» как состояние, в котором субъект пребывает постоянно, вследствие чего теряет способность к движению вперед и развитию, или «абсолютный страх» – высшая степень проявления страха, которая вытесняет мышление и сознание. Положительно оценивается страх, концентрирующий волю и влекущий за собой возможность действия, изменения. При этом субъект преодолевает собственные границы и выходит на новый уровень развития. Такой страх относится к «конкретным» и имеет определенный объект (предмет, явление, событие и т. д.).

Выделив некоторые значимые для дальнейшего исследования особенности «страшного», обратимся подробнее к возможным вариантам его проявления.

В словаре В. Даля «страхъ» определяется как «страсть, боязнь, робость, сильное опасенье, тревожное состояние души отъ испуга, отъ грозящаго или воображаемаго бЂдствiя» [4]. Сделаем попытку разграничить и ранжировать возможные варианты «страшного», такие как «боязнь, жуть, испуг, кошмар, паника, страх, ужас» [2]. Страх и боязнь часто употребляются как синонимы. Хотя некоторые исследователи их разграничивают: «страх означает определенное состояние ожидания опасности и приготовление к последней, если она даже и неизвестна; боязнь предполагает определенный объект, которого боятся» [12]. Испуг – « состояние, возникающее при опасности, когда субъект оказывается к ней не подготовлен, он подчеркивает момент неожиданности» [12]. Это мгновенная реакция на внешнее воздействие.

Особое внимание следует уделить состоянию трепета, поскольку оно подразумевает под собой как отрицательную, так и положительную эмоциональную нагруженность. В словаре В. Даля «трепетать» значит «страшиться, бояться, ожидать со страхомъ», а также «радоваться, веселиться» [4]. Это состояние погружения в движение жизни, в котором возможны изменения и развитие. Трепет вызывается переходом в новое качество или его предчувствием, соприкосновением с неким внешним активным воздействием. Таким образом, «трепет» как одну из форм выражения страха необходимо исследовать с учетом нюансов значения. У Пушкина трепет может быть:

1) выражением страха: «Взад и вперед со страхом оглянулся, / <...> Как вкопанный,

95