Лирический сюжет встречи в ранних стихах и "Необычайном приключении" В. Маяковского
маяковский стихотворение приключение необычный
В.Е. Головчинер
Томский государственный педагогический университет
На материале ранней лирики и стихотворения «Необычайное приключение» В. Маяковского впервые обнаружен интерес поэта к выразительным возможностям видения, анализируется их трансформация в воплощении лирического сюжета/мотива встречи. Особое внимание уделено проблеме возможности/невозможности контакта, а также виртуальной природы «другой стороны», иррациональности как основе художественного мышления поэта. Отмечается использование драматургической техники, визуальной поэтики для выражения состояния лирического героя. Анализ стихотворения «Необычайное приключение» в этих аспектах обнаруживает новые основания для утверждения его особой значимости в творчестве поэта.
Ключевые слова: иррациональность лирики В. Маяковского, ранние стихи В. Маяковского, «Необычайное приключение», трансформации лирического сюжета встречи и компонентов видения, виртуальный персонаж, драматургическая техника, визуальная поэтика.
V. E. Golovchiner
Tomsk State Pedagogical University Tomsk, Russian Federation;
Lyrical plot of meeting in early poems and in «An Extraordinary Adventure» by V. Mayakovsky
The interest of Mayakovsky to the expressiveness of the genre of vision is revealed for the first time in early lyrics and the poem `An Extraordinary Adventure' and their transformations in the realization of the lyrical plot / motif of a meeting are analyzed. Special attention is given to the problem of possibility / impossibility of a contact, and also the virtual nature of «another party», irrationality as to the basis of artistic thinking of the poet. The use of dramaturgic techniques and visual poetics for expression of the state of the lyrical hero is noted. The analysis of these aspects of `An Extraordinary Adventure' finds new evidence of its special importance in the creative work of the poet.
Keywords: irrationality of lyrics V. Mayakovsky, early verses of V. Mayakovsky, «the Extraordinary adventure», transformations of a lyrical plot of a meeting, vision components, the virtual character, the dramaturgic techniques, visual poetics.
Юрию Николаевичу Чумакову - ученому и человеку
Образность Маяковского, как и ряда других футуристов - создателей русского авангарда, в значительной мере вырастала на визуальной основе. Он учился профессии в Училище живописи, ваяния и зодчества, рисовал плакаты для «окон Роста» - Российского телеграфного агентства \ создавал эскизы костюмов, оформления сцены для постановки своей пьесы «Мистерия-буфф» В. Мейерхольдом [Февральский, 1971, с. 24-29] и т. д. «Связь с живописью сохранялась и в поэзии позднего Маяковского... В основе связи с нею - принципиальное доверие к чувственному, зримому миру» [Альфонсов, 1983, с. 192]. В соответствии со своим временем процитированный исследователь Маяковского полагал, что таково было «свойство» «его “земной”, практически устремленной поэзии» [Там же].
В известном смысле с этим можно согласиться, но этим нельзя ограничиться. Аргументом для иного понимания поэтики Маяковского может служить приведенный Р. Якобсоном эпизод его полемики с поэтом в 1922 г. по поводу незавершенной «утопии» в «Пятом Интернационале». Размышляя об искусстве через 500 лет, поэт, как показалось его ученому другу, предрек его краткость, точность формул, неоспоримую логику, и когда он (Якобсон) усомнился в возможности рациональной поэзии и «скептически отозвался об этой поэтической программе... М. усмехнулся: “А ты обратил внимание, что решение у моей логической задачи - заумное?”» [Якобсон, 1990, с. 80-81]. И Якобсон, может быть, первым задумался об иррациональном решении собственно поэтических задач Маяковским. Но заметил он это качество в 1930 г., прежде всего на уровне мотивов, приведя в качестве примеров такие «всплывающие» мотивы-образы природных явлений, как звезда в «Послушайте!», «весенний вопрос» в стихотворении с таким же названием [Там же, с. 81].
Думается, не менее, а, может быть, в чем-то более интересно и своеобразно иррациональность художественного мышления Маяковского проявилась в рифмовке, ритмах, в особой организации строк-стихов и особенно в ряде его произведений с трансформациями лирического сюжета встречи и в своеобразном использовании компонентов жанра видения.
Отправными для предлагаемых размышлений стала статья Р. Якобсона 1930 г. «О поколении, растратившем своих поэтов» (цитируется по ее поздней публикации [Якобсон, 1990]), а также книга Ю. Н. Чумакова о лирическом сюжете с виртуозным анализом конкретных произведений предшественников и современников Маяковского в парадигме неклассического литературоведения [Чумаков, 2010]. Анализа стихов Маяковского в книге нет, хотя знавшая интересы ученого его супруга Э. И. Худошина утверждает, что этот поэт был из числа особенно им любимых.
Названная статья Якобсона важна мыслью о внутренней целостности и неделимости поэтического творчества Маяковского, о необычайном единстве его символики («однажды намеком брошенный символ далее развертывается, подается в ином ракурсе» [Якобсон, 1990, с. 83]). Для понимания трудно фиксируемых, «неочевидных форм проявления лирического сюжета» оказались принципиально важны размышления Ю. Н. Чумакова, который ищет определенности лирического сюжета в его «неопределенности», «внерациональности», пишет о понимании его в некотором «аналитическом приближении». Он формулирует важную для анализа поэзии мысль о том, что «множественность композиционного членения», «соотносимость компонентов как семантизированных единиц» «говорит нам. о нелинейной, причудливой связанности, подобной сюжетным отношениям. Для лирического сюжета конструктивны не последовательность и связность, а соотнесенность, со- и противопоставления» [Чумаков, 2010, с. 60-61].
В процессе выявления, осмысления соотносимых компонентов как семантизированных единиц в стихах Маяковского созрела мысль о сквозном лирическом сюжете встречи в них. По-разному реализуемое основание такого сюжета можно видеть в более или менее отчетливо проявляющейся внутренней устремленности лирического героя к миру, к людям и, прежде всего, в центральной ситуации встречи или в ситуации с отрицательным значением - невстречи как в возможности или невозможности контакта. Особенно интересны, думается, в этих аспектах «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» (1920), «Юбилейное» (1924), «Товарищу Нетте - пароходу и человеку» (1926), «Разговор с товарищем Лениным» (1929), «Во весь голос» (1929-1930). Но и в ранней лирике одна из сторон встречи обнаруживает в том или ином варианте свою виртуальность и основания для размышлений о трансформации Маяковским своеобразно использованных выразительных возможностей видения.
«Генетически жанр видения восходит к сновидениям», - пишет, разделяя общее мнение (М. Л. Гаспаров, А. В. Гуревич, М. И. Никола и др.), исследователь древнерусской литературы [Прокофьев, 1964, с. 47]. И это основание древнейшего сюжета сохраняется извечно: у людей всех времен и народов сны соединяют в самых причудливых сочетаниях детали прошлого и настоящего, взаимодействие живого и неживого, реального и фантастического, ирреального. Главная, все связывающая фигура видения - визионер (ясновидящий, тайновидящий), рассказывающий о явленном его взору. В центре его внимания всегда - увиденное, услышанное, каким бы невероятным оно ни было. Словесные картины, лежащие в основе клерикального жанра видения, сложившегося в Средние века в Западной Европе, как правило, представляют собой рассказ о контактах человека с загробным миром, о мучающихся в аду грешниках.
Но задолго до Средних веков компоненты сно-видения, видения, откровения, эпифании обнаруживают уже тексты Ветхого и Нового Завета и древних литературных памятников. Так, в центральных частях «Одиссеи» Гомера и «Энеиды» Вергилия находим вводные эпизоды с долгим рассказом главных героев о тех многих, чьи тени они видели, спустившись в царство Аида. Вершинное, по общему признанию, произведение на основе серии видений создал Данте, использовавший в «Божественной комедии» сюжетный ход пути героя в низ - в ад и далее через чистилище в рай.
Видимо, можно говорить о разных стратегиях развертывания виденческого сюжета. В наиболее известных европейских вариантах герой на какое-то время покидает свой мир и спускается в иной. В древнерусских версиях жанра чаще разрабатывался сюжет видения по типу библейского: «некоему мужу» во сне или в другом специфическом состоянии (после долгой молитвы, поста) является из иного мира особое по своей значимости (сакральное) лицо, голос и сообщает текст, подает знак, воспринимаемые как «откровение». Но во всех случаях в форме видения «проявлялось и выражалось общение человека с трансцендентным миром» [Там же, с. 38]. Таким образом, сюжет встречи, ситуация контакта представителей разных миров оказывается для этого жанра основополагающей.
Следует отметить, что Маяковский охотно обращался к разработке выразительного потенциала древних жанров Он по-своему использовал, трансформировал гимн («Гимн взятке», «Гимн судье» и др.), мистерию («Мистерия-буфф» [Головчинер, 2007б, с. 153-174]), оду («Ода революции», «Вместо оды»), марш («Наш марш», «Левый марш», даже «Осторожный марш»), разговор (серьезный «Разговор с фининспектором о поэзии», пронзительно-лирический разговор-шутка «Разговор на одесском рейде десантных судов “Советский Дагестан” и “Красная Абхазия”» и др.), послание («Послание пролетарским поэтам», «Письмо товарищу Кострову о сущности любви» и др.), малые формы фольклора (частушка «Ешь ананасы...» и др.).. Б. Пастернак в воспоминаниях «Люди и положения» (1956) отмечал в лирике Маяковского «литургические параллели», «куски церковных распевов» [Пастернак, 1982, с. 454]. Интересно писал об эстетике агиографического дискурса в поэме «Владимир Ильич Ленин» Ю. В. Шатин [Шатин, 1996, с. 24-29]. Но об использовании Маяковским выразительных возможностей видения нам читать не приходилось. Это и определяет интерес к ним в предлагаемых размышлениях. Материалом исследования стала ранняя лирика и ключевое стихотворение поэта самого экспериментального его периода Гражданской войны [Гаспаров, 1984, с. 422] - «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче».
Виденческие тенденции вырастают у поэта на основании органичной для него визуальной поэтики. Впечатления, импульсы самого разного свойства, поступающие извне, возникающие в глубинах собственного сознания, Маяковский представляет в образах, апеллирующих к зрительному опыту своего читателя. Эта склонность, этот дар по-особому видеть и выражать мир в визуальной образности направили его сначала в 1910 г. в студию художника П. Келина, а в 1911 г. заставили подать прошение о допущении к конкурсному экзамену в Высшее художественное училище при Академии художеств в Петербурге. Но у поэта, вышедшего не в первый раз из-под следствия, не было свидетельства о политической благонадежности, и он держал экзамены и был принят в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, где такого свидетельства не требовали. Заметим, приняли сразу в фигурный класс («и года не потерял» [Катанян, 1985, с. 56]). Учился недолго, так как ушел с головой, как до этого подростком, в подпольную работу, в литературную борьбу на стороне футуристов. Но первые, шумно одобренные Д. Бурлюком стихи были написаны до знакомства с ними. В известных из них (тетрадку стихов, написанных в Бутырской тюрьме, отобрали по выходе; они, видимо, утрачены навсегда) изначально был ощутим необычный ракурс восприятия и представления мира - визуальная «сдвигология» (термин А. Кручёных, 1922 г.).
Осознанно или неосознанно, более или менее явно Маяковский сразу, с первых стихов использовал прием (определяемый как футуристический) смещения пропорций в направлении, важном и для видения. Невидимые свойства, качества, «готовности» (Н. Щедрин) он делал в своем экспрессивном словесном выражении видимыми, они сразу получали оценку с позиций человеческой сущности в координатах мотивов верха и низа, движения, энергии созидания и статики, пассивности. Субъективированные объекты О диалогической встрече лирического субъекта и субъективированного им объекта восприятия, о предикативно-событийной основе мотива, которая в лирике связана «с перемещением лирического сознания» (последнее со ссылкой на Ю. Н. Чумакова), писал И. В. Силантьев [Силантьев, 2009, с. 39-40]. лирики [Силантьев, 2009] Маяковского реализовались либо в кодах живого, человеческого, либо в формах, утрачивающих это качество, обнаруживающих зооморфное поведение и состояние [Головчинер, 2007б, с. 153-174]). Последние часто распадаются на отдельные, визуально резко поданные, отталкивающие детали. А неодушевленные в обычном понимании, природные явления обретают функции живых и по-человечески деятельных. Встреча лирического героя с теми и другими в дореволюционной лирике оказывается проблематичной.
Конкретные воплощения ситуаций так меняются у Маяковского от стихотворения к стихотворению, что возникает основание говорить о мотиве встречи: какие-то компоненты и аспекты сюжета редуцируются, смещаются, какие-то акцентируются и по-новому актуализируются, увеличиваются в значении, усиливаются в своей выразительности. Лирический сюжет/мотив встречи обеспечивается у поэта повторяемостью состояния лирического героя: его готовностью вступить в контакт с «субъективированным объектом» или хотя бы как-то по-своему эту ситуацию представить, выразить, визуализировать.
Отметим, что в ранней лирике поэта иррациональных, природно-космических «участников» жизни современного города едва ли не больше, чем людей. Небо, солнце, туман, ветер, времена года, суток и даже вселенная, в отличие от встреченных на улицах людей, предстают как живые, как «деятельные и действующие» (так характеризовал Аристотель героев драмы): «Угрюмый дождь скосил глаза / <...> / гроба / домов / публичных / восток бросал в одну пылающую вазу» («Утро»); «Подняв рукой единый глаз, / кривая площадь кралась близко. / Смотрело небо в белый газ /лицом безглазым василиска» («Уличное»); «Восток заметил их в переулке / гримасу неба отбросил выше / и, выдрав солнце из черной сумки, / ударил злобно по ребрам крыши» («За женщиной»); «И небу - стихши - ясно стало: / туда, где моря блещет блюдо, / сырой погонщик гнал устало / Невы двугорбого верблюда» («Кое-что про Петербург»); «Полночь / промокшими пальцами щупала / меня / и забитый забор, / и с каплями ливня на лысине купола / скакал сумасшедший собор» («Несколько слов обо мне самом»); «А с севера - снега седей / туман, с кровожадным лицом каннибала / жевал невкусных людей» («Еще Петербург») и др. [Маяковский, 1978, с. 63-64, 70, 72, 74, 78, 88]. Для понимания поэзии Маяковского (в том числе и стихотворения «Необычайное приключение») образы природного мира как реально действующие, одушевленные важны еще и потому, что контрастно противопоставлены массе лиц, встреченных поэтом на улицах столичного города, утрачивающих эти качествах.