Обращение солнца к поэту на «ты», признание их напряженной работы как равно важной и нужной случилось в заключение центрального, самого фантастического виденческого эпизода, выполненного по законам жанровой сценки, - «реального» чаепития и беседы Через полтора десятка лет самый фантастический сюжет - сюжет встречи и беседы Понтия Пилата с бродягой Иешуа - будет написан М. Булгаковым как реально, исторически происшедший, и это особенно подчеркнет невероятность всего, что происходит в сюжете современной Москвы.. Следует отметить еще одно отличие - комическое в стихотворении на месте серьезного в волшебной сказке и напряженно-таинственного в видении. С юмором написана ситуация преодоления Владимиром Маяковским как заглавным героем стихотворения акцентировано-комического страха, последующая «болтовня» с солнцем, возможные в устном общении недоговоренности предложений, замещение слов активностью жестикуляции, обилие просторечий. Это не снижает высоко поднятую в обсуждении тему работы поэта в Роста, но делает собеседников ближе друг другу и воспринимающему сознанию, повышает общую готовность принять сформулированный в итоге обсуждения (по обычаям того времени, в форме резолюции), не лишенный юмора лозунг.
И вот что еще важно заметить. Если до финального лозунга основной объем текста в диалогах принадлежал солнцу, то итог - формулу объединяющего героев лозунга в сильной позиции финала - создает поэт. Оправившийся от смущения, ободренный солнцем 24, забывший об оплошности своего первого обращения к нему, теперь он говорит в полную силу - «во весь голос»: «Светить всегда, / светить везде, / до дней последних донца, / светить - и никаких гвоздей! / Вот лозунг мой - / и солнца!»
Воздействие этих слов на воспринимающее сознание усилено тем, что они, во- первых, звучат в сильной позиции финала, во-вторых, тем, что занимают место отсутствующей развязки. Отказ от событийной развязки сюжета необычайной встречи оправдан общим знанием того, что солнце вернется на свою орбиту. И в-третьих, смысловая концентрация финального лозунга украшена комическим эффектом явно созданного Маяковским разговорного выражения никаких гвоздей 25 в функции решающего и утверждающего.
Концовка стихотворения заслуживает особого внимания тем, что, оставляя открытым событийный уровень сюжета, обнаруживает завершенность важного для стихотворения глубинного, ментального сюжета. Он завязывается ошибкой, недоразумением: герой принял солнце за дармоеда. При его появлении от «испуга» и стремления его «не показать» он обращается к светилу с защищающей, позволяющей сохранить «лицо» самоиронией («Ретируюсь задом»; «Слеза из глаз у самого - / жара с ума сводила, / но я ему - / на самовар: / Ну что ж, / садись, светило!») и оказывается посрамлен в своей нарочито акцентированной самоуверенности. «Постепенно» внутренне от нее избавляется в разговоре с солнцем без «степеней» («и степенность / забыв, / сижу, / разговорясь / с светилом постепенно»); уже уважительно говорит о солнце как о светиле - обычно не склоняемое существительное воспринимается в творительном падеже как окказионализм, допустимый в устном общении. Солнце без обид первым демонстрирует широту души, ментальные основания взаимопонимания - единство позиций, и метафорически, окказионализмами глаголов взорим, вспоем поднимает поэта вверх, к зорям, тем самым поднимает и значение его уже имеющих место и будущих стихов/песен (вспоем).
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты - свое,
стихами [Маяковский, 1978, с. 198].
Маяковский особым образом, как в драме, использует логику и объем реплик героев в диалоге. Начинает диалог, великодушно не замечая «дерзости» собеседника, солнце с его масштабом видения вещей, пониманием реальной ценности работы поэта, позвавшего его на чай. На пять стихов, обращенных солнцем к по- Вариант реальной помощи словом показан в стихотворении 1918 г. «Хорошее отношение к лошадям». Упавшую лошадь герой поднял своим участием, объединяющим словом «мы»: «Все мы немножко лошади». И «лошадь / рванулась, / встала на ноги...» [Головчинер, 2007а]. «Фразеологический словарь русского языка» интерпретирует фразу «никаких гвоздей» как выражение категоричности высказывания и в качестве первого случая приводит фрагмент из «Необычайного приключения» Маяковского, затем следуют примеры из произведений авторов середины ХХ в., явно знающих текст Маяковского, - В. Овечкина, В. Слоухина [Фразеологический словарь, 1978, с. 101]. эту, тот от смущения в первом «раунде» отвечает лишь ничего не значащими двумя. Гораздо больше места - одиннадцать стихов/строк (с 71-й по 81-ю) занимает описание самочувствия поэта, выступающее в функциях своеобразной ремарки. И снова в объеме десяти строк-стихов держит речь солнце («А мне ты думаешь светить легко?..»). Ответ поэта оформляется как короткая ремарка - у него все еще нет слов, свое самочувствие он выражает жестом: «И скоро, / дружбы не тая, / бью по плечу его я».
Свидетельством главенства ментального слоя лирического сюжета встречи в его «подводном течении» стало завершение стихотворения девятнадцатью строчками ударно сформулированного героем-поэтом текста. Незавершенность событийного уровня сюжета встречи искупается совпадением жизненных позиций, полнотой согласия, готовностью обоих - солнца и поэта дальше исполнять свой долг О чувстве долга как главном в личности Маяковского писал Пастернак: «Сразу угадывалось, что если он и красив, и остроумен, и талантлив, и, может быть, архиталантлив, - это не главное в нем, а главное - железная внутренняя выдержка, какие-то заветы или устои благородства, чувство долга, по которому он не позволял себе быть другим, менее красивым, менее остроумным, менее талантливым» [Пастернак, 1982, с. 453]., делать необходимое для мира, почти по Н. Федорову, «общее дело». Ирреальность основного события - явления на чай к герою главного небесного светила - солнца и их беседы обнаруживает, выявляет, метафорически открывает и поднимает смысл и значение работы поэта.
Выразительностью солнца как драматически действующего лица, проявляющегося в сцене встречи с поэтом, болтовни за чаем («болтали так до темноты» В «Юбилейном» (1924), герой, представившийся Маяковским, снова смущаясь, решается предложить Пушкину-памятнику «поболтать часок-другой». В стихотворении «Товарщу Нетте - пароходу и человеку» окажутся важны в качестве убедительных те же две детали обыденной жизни, что и в «Необычайном приключении»: поэт обращается к памяти парохода, предлагает вспомнить как «в бытность человеком» он с поэтом «пивал чаи» и «напролет болтал о Ромке Якобсоне».), психологической готовностью его как старшего товарища помочь собеседнику справиться со своим смущением, найти точную формулу объединяющего их дела и отношения к нему, Маяковский почти снимает ощущение своего гостя как виртуального собеседника. При этом осознание значимости встречи героев из двух разных реальностей, полноты взаимопонимания, важности итога, хотя и окрашенного юмором, остается. Поэт, не поднимавшийся, подобно сказочному герою, к солнцу, признан высшим небесным светилом за его работу, метафорически поднят, уравнен с ним.
Видение и как древний текст в тексте (в «Одиссее», «Энеиде» и др.), и как средневековый клерикальный жанр по своей природе монологично. Тайновидец либо наблюдает со стороны и описывает невероятное увиденное, либо застывшим в почтении, «впавшим в тонок сон» (в древнерусских вариантах) воспринимает слово, действие явившегося к нему свыше, его волю и тоже, в конечном счете, их воспроизводит (в библейских, древнерусских видениях, в «Пророке» Пушкина). В произведениях Маяковского с виденческой выразительностью лирический герой всегда активен, он устремлен к контакту, более того, он его по-своему организует. Это он врывается к Богу, добивается, «чтоб обязательно была звезда» («Послушайте!»). Он позвал солнце «на чай», и оно изменило направление своего движения в космическом пространстве. Центральной частью сюжета встречи у Маяковского становится либо более или менее разработанный диалог героя с высшей (трансцендентной) инстанцией («Послушайте!», «Необычайное приключение»), либо диалогизированный монолог самого лирического героя с включениями слов виртуального собеседника («Юбилейное», «Товарищу Нетте»), либо в последних произведениях («Разговор с товарищем Лениным», «Во весь голос») - монолог лирического героя со своим, прямо обращенным к собеседнику или собеседникам, словом.
На фоне «Необычайного приключения» в «Юбилейном» и других названных лирических произведениях с виденческим сюжетом встречи будет заметно нарастать изначальная активность героя, станет преобладающим в общении его слово- поведение. Но очевидно убывающим к концу 20-х гг. на ситуативном уровне окажется драматургическое оформление встречи и комическое начало. Последнее ощутимо сохранится лишь в иронии и самоиронии монолога поэта в поэме «Во весь голос». Но неизменно для характеристики другой инстанции встречи в пяти названных произведениях с виденческой природой поэт соединяет в единый мотивный комплекс [Русанова, 2006] соотносимые позиции из указанных выше пар (верх и низ, движение и статика и главная - живое, человеческое и мертвое). Солнце - потом Пушкин, Нетте, Ленин и сам лирический герой в поэме «Во весь голос» - утверждаются в координатах верха, движения и жизни - будущей, вечной.
Особое место стихотворения «Необычайное приключение» в лирике поэта определяется, кроме всего прочего, тем, что в авторской разработке в нем трансформировались, получили сказочные коннотации отдельные компоненты и выразительные возможности видения как одного из древнейших сюжетов. В нем не просто состоялась, наконец, встреча, но в сцене дружеского чаепития возник самый тесный контакт лирического героя с персоной из иной реальности, из самой высокой сферы, самое полное их взаимопонимание. Уходя от патетики первых революционных лет, Маяковский широко использовал самоиронию в изображении себя как лирического героя и выразительность драматургического рода - жанровой, исполненной юмора сценки для представления солнца как героя.
Вынесением в заголовочный комплекс имени поэта «Необычайное приключение» может быть соотнесено с ранней трагедией «Владимир Маяковский». Трудно сказать, насколько осознанно, специально. Но тем острее это дает возможность почувствовать разность состояний лирического героя. Произведения, более оптимистичного, пронизанного светом и теплом отношений, полнотой взаимопонимания в процессе невероятной встречи, чем «Необычайное приключение», у Маяковского не было и не будет. Герой с именем поэта в названии стихотворения, внешним образом как бы приземливший солнце в качестве своего гостя, оказался метафорически поднят светилом на его высоту, уравнен с ним как «товарищ» в значимости своей работы.
Список литературы
Альфонсов В. Нам слово нужно для жизни. В поэтическом мире Маяковского. Л., 1983. 248 с.
Ванюшкина С. Г. Самоирония в раннем творчестве В. Маяковского // Вестн. Том. гос. пед. ун-та. 2011. № 7(109). С. 118-121.
Гаспаров. М. Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М., 1984. Головчинер В. Е. «Хорошее отношение к лошадям» и «Прозаседавшиеся» в контексте русской классики // Сибирский филологический журнал. 2007а. № 3. С. 38-47.
Головчинер В. Е. Эпическая драма в русской литературе ХХ в. Томск, 2007б. 318 с.
Кантор К. М. Тринадцатый апостол. М.: Прогресс-Традиция, 2008. 368 с. Катанян В. А. Маяковский. Хроника жизни и деятельности. М.; СПб., 1985. 648 с.
Майоров Е. В авангарде поэзии. Предисловие к репринтному изданию // Маяковский Вл. Простое как мычание. Пг., 1916. (Репр. изд. М.: Книга, 1990).
Маяковский Вл. Простое как мычание. Пг., 1916. 116 с. (Репр. изд. М.: Книга, 1990. 116 с.).
Маяковский В. В. Собрание сочинений: В 12 т. М., 1978. Т. 1.
Пастернак Б. Воздушные пути. М.; СПб., 1982. 492 с.
Прокофьев Н. И. Видение как жанр в древнерусской литературе // Уч. Зап. МПГИ им. В. И. Ленина. М., 1964. Т. 231: Вопросы стиля художественной литературы.
Пропп В. Я. Морфология <волшебной> сказки. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 1998. 512 с.
Русанова О. Н. Мотивный комплекс как способ организации эпической драмы. Новосибирск: АКД, 2006.
Силантьев И. В. Лирический мотив в стихотворном и прозаическом тексте // Сибирский филологический журнал. 2009. № 2. С. 39-57.
Тырышкина Е. В. К вопросу о литературных перекличках: В. Маяковский и И. Анненский // Сибирский филологический журнал. 2007. № 3. С. 48-52. Февральский А. Первая советская пьеса. М.; СПб., 1971. 271 с. Фразеологический словарь русского языка. М., 1978. 543 с.
Чумаков Ю. Н. В сторону лирического сюжета. М.: Языки славянской культуры, 2010. 88 с.
Шатин Ю. В. Эстетика агиографического дискурса в поэме В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» // Дискурс. 1996. № 2.
Якобсон Р. О поколении, растратившем своих поэтов // Вопросы литературы. 1990. № 12. С. 73-98.
References
Al'fonsov V. Nam slovo nuzhno dlya zhizni. V poeticheskom mire Mayakovskogo [A word we need for life. In the poetic world of Mayakovsky]. Leningrad, 1983, 248 p.
Chumakov Yu. N. V storonu liricheskogo syuzheta [Towards a lyrical plot]. Moscow, LRC Publ. House, 2010, 88 p.
Gasparov M. L. Sovremennyy russkiy stikh. Metrika i ritmika [Contemporary Russian verse. Metrics and rhythmics]. Moscow, 1984.
Golovchiner V. E. Epicheskaya drama v russkoy literature XX v. [Epic drama in Russian literature of the 20th century]. Tomsk, 2007, 318 p.
Golovchiner V. E. “Khoroshee otnoshenie k loshadyam” i “Prozasedavshiesya” v kontekste russkoy klassiki [“Good attitude to horses” and “Prozasedavshiesya” in the context of Russian classics]. Siberian philological journal, 2007, iss. 3, pp. 38-47.
Fevral'skiy A. Pervaya sovetskaya p'esa [The first Soviet play]. St. Petersburg; Moscow, 1971, 271 p.
Frazeologicheskij slovar' russkogoyazyka [The Russian phraseological dictionary]. Moscow, 1978, 543 p.
Kantor K. M. Trinadtsatyy apostol [The thirteenth apostle]. Moscow, Progress-Tradition, 2008, 368 p.
Katanyan V. A. Mayakovskiy. Khronika zhizni i deyatel'nosti [Majakovsky. The life and activity chronicle]. Moscow; St. Petersburg, 1985, 648 p.
Mayorov E. V avangarde poezii. Predislovie k reprintnomu izdaniyu [In avant-guard of poetry. The foreword to the reprint edition]. Mayakovskiy Vl. Prostoe kakmychanie. [Majakovsky Vl. Simple as low] Pg., 1916. (Repr. izd. Moscow, Kniga, 1990).
Mayakovskiy Vl. Prostoe kak mychanie. [Vl. Majakovsky Simple as low]. Petrograd, 1916, 116 p. (Repr. izd. Moscow, Kniga, 1990, 116 p.).
Majakovsky V. V. Sobraniye sochineniy: V12 t. [Collection of works in 12 vols]. Moscow, 1978, vol. 1.
Pasternak B. Vozdushnyeputi. [Air ways]. Moscow; St. Petersburg, 1982, 492 p.
Prokofev N. I. Videnie kak zhanr v drevnerusskoy literature [Vision as a genre in the old Russian literature]. Uch. zap. Moskovskogo gos. ped. in-ta im. V. I. Lenina. 1964, vol. 231.
Propp V. Ya. Morfologiya <volshebnoy> skazki. Istoricheskie korni volshebnoy skazki. [Morphology of <magic> fairy tale. Historical roots of magic fairy tale] Labirint Publ., 1998, 512 p.
Rusanova O. N. Motivnyy kompleks kak sposob organizatsii epicheskoy dramy. [The complex of motives as a way of the organization of an epic drama]. AKD Publ., Novosibirsk, 2006.