На десять коротких строк в этом тексте приходится девять глаголов и три из них выделены отдельными строками, что позволяет представить героя как личность активную и деятельную - устремленную вверх, к Богу: он добивается самого - для него и еще для кого-то - необходимого: «чтоб обязательно была звезда».
Строки с 17-й по 23-ю - о другой ситуации: в ней «послушайте!» героя обращено к кому-то, ради кого он добрался до самого Бога, выполнил сказочную по своей сложности задачу, выдержал испытание и добился нужного: «Ведь теперь тебе ничего? / Не страшно? / Да?» О ее реакции на обращенное к ней слово героя ничего не известно (о том, что это она, можно думать по косвенным при-
знакам слабости, страха). Эта, шесть раз названная в стихотворении неопределенным местоимением кто-то (и еще двумя его смысловыми коррелятами: кому-то и тебе), ответом героя не удостаивает: об их встрече как о контакте говорить сложно.
А Бог внемлет герою - звезда зажигается. Формально диалога нет, но контакт случился.
Таким образом, Солнце, Время, Бог, Небо, Вселенная ранней лирики Маяковского создают семантически сближающий их образ самой высокой - ирреальной инстанции: пространственная высь и безмерность соединяются с представлением о могуществе, вечности, нравственном авторитете, не зависимыми от социального климата. Тем не менее затраты души и сердца, творческое напряжение героя- поэта, его усилия разбудить, «поднять» мысль современников, подвигнуть их массу к деятельности метафорически, виртуально открывают ему перспективу контакта, общения с этими безусловными для него величинами. В раннем творчестве (в «Послушайте!») сюжет встречи или его предпосылки даются чаще всего в серьезном, если не трагическом модусе.
Необычайно длинное для Маяковского название стихотворения «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским на даче» снабжено еще более удлиняющими его, подробными, взятыми в скобки пространственными координатами приключения. Они должны укрепить ощущение реальности и правдивости сообщения, но чрезмерностью подробностей, включением в адрес сокращенных слов (Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.) задают всему изображенному комический модус в форме самоиронии [Ванюшкина, 2011]. Кроме того, название Летом 1929 г. на выступлении Маяковского в Евпатории кто-то из публики спросил у него, как он относится к чтению своих стихов Г. Артоболевским (начинавшим тогда свою концертную деятельность, впоследствии известным чтецом). Маяковский не знал ничего об этом. Тот оказался в зале, и поэт предложил ему прочесть заказанное публикой «Солнце в гостях у Маяковского» и спросил, не обидится ли он на замечания автора. Прослушав, он за что-то похвалил, что-то сказал и упрекнул за то, что не прозвучало заглавия: «У меня заглавие всегда входит конструктивной частью произносимого стихотворения» [Катанян, 1985, с. 464]. как сильная позиция выражения автора точностью указания реального места подчеркивает фантастику «происшествия».
«Необычайное приключение» выделяется в творчестве Маяковского во многих отношениях. В том числе и временем, прошедшим между созданием и публикацией Не замечен, не интерпретирован разрыв между временем создания и его публикации, активного чтения стихотворения на выступлениях «по Союзу Советов». Новые стихи, как об этом свидетельствуют данные «Хроники» В. Катаняна, поэт стремился сразу читать аудитории, добивался издания. С «Необычайным приключением» все было иначе. Написанное летом 1920 г. (можно думать, в конце июня: об этом ниже), оно было впервые прочитано только осенью - 6 ноября на октябрьском вечере сотрудников Роста и только в январе 1923 г. опубликовано [Катанян, 1985, с. 179, 188, 240]. Интересна в связи с этим история другого текста. На одном из выступлений в ноябре 1927 г. Маяковский вспомнил: «Когда-то, в насквозь прокуренном кафе я обронил такие строчки: “Ешь ананасы...” Этих стихов нет ни в одной из моих записных книжек. Но недавно я узнал из воспоминаний, напечатанных в “Ленинградской правде”, что с этими строками красногвардейцы: шли на взятие Зимнего дворца. И этим отрывком я теперь горжусь больше, чем 60-десятью тысячами напечатанных строк» [Там же, с. 411]. Думается, нечто похожее произошло с выдержанным в том же фольклорном, шуточном духе «Необычайным приключением».. Общеизвестна связь его содержания с напряженной работой поэта в Роста В автобиографии «Я сам» под датой «20-й год» Маяковский записал: «Дни и ночи Роста. Наступают всяческие Деникины. Пишу и рисую. Сделал три тысячи плакатов и тысяч шесть подписей» [Маяковский, 1978, с. 58].. На это прямо указывает и ряд упоминаемых в нем реалий. Интересно и другое: под какими названиями упоминается это стихотворение автором и его современниками Маяковский хотел видеть на обложке книжки, изданной с рисунками Д. Бурлюка в США, одно слово - «Солнце» [Катанян, 1985, с. 317]. В 1928 г. поэт жалуется наркому просвещения А. В. Луначарскому, что состав его книги для школьников определялся без авторского участия, спрашивает, почему «вошли вещи, писанные 8-10 лет назад. Почему... не “Солнце”?» [Катанян, 1985, с. 425]. В информации о концертах Маяковского еще трижды указываются варианты названия, фиксирующие в качестве героя стихотворения солнце: «Солнце в гостях у Маяковского» (Смоленске, 1925 г.), «Стихи о солнце» (Самара, 1927 г.), «Солнце» (Запорожье, 1928 г.) [Там же, с. 292, 369, 427]. Но в те же годы, как свидетельствуют данные Катаняна, семь раз название стихотворения дается по первым двум словам «Необычайное приключение».. Разные варианты названия фиксируют главных участников необычайного приключения, а также его исходное обстоятельство - жару. Оно весьма важно в аспекте жанра видения.
В сто сорок солнц закат пылал.
В июль катилось лето, была жара,
жара плыла... [Маяковский, 1978, с. 197]
Количественная гипербола (жару создают «сто сорок солнц»), усиленная плеоназмом - повторением-перетеканием слова жара из конца одного стиха в начало следующего, а также изысканно точная рифма пылал/плыла, акцентирующие мотив жары, интересны с виденческой стороны. От жары в плывущем перед глазами воздухе возникают оптические обманы, галлюцинации: что-то чудится, видится (вроде желаемого оазиса в пустыне). Следует отметить: либо «во время зноя дневного», либо ночью являлись к персонажам Ветхого Завета Господь и его ангелы Жанна д'Арк впервые услышала голос летом в саду своего отца: «Этот голос всегда руководил мной», - объясняла она причину, заставившую ее надеть воинские доспехи и вести войска на Орлеан (Краткая биография Жанны д'Арк на основе книг и исторических документов. иКЬ: http://www.newacropol.ru/Alexandria/history/Darc/biogr/ (дата обращения 04.03.2016)).. Герою «Необычайного приключения» в необычайную жару, в состоянии усталости от напряженной работы («а тут не знай ни зим, ни лет, / сиди, рисуй плакаты») «низ горы» кажется/видится «кривящимся» «крыш корою» и чудится/видится:
А за деревнею - дыра,
и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз медленно и верно [Там же].
С другой стороны, эта исходная ситуация неявно характеризует интенсивность работы солнца в самую горячую пору, в самые длинные дни года: оно одно трудится как «сто сорок». Для лирического героя жара явно чрезмерна, но поводом для «срыва», для резкого выражения неудовольствия становится другое - утомительно-медленное («верное») движение солнца. Изо дня в день он видит: солнце направляется «к закату», осознает, что жара связана еще и с временем лета - оно «катится» «к июлю» Такое ощущение, что речь идет о самом длинном дне года - 22 июня., к самой горячей его поре Визуальное представление о солнце, как о конкретном, предметном явлении, которое плавно катится по небу в одном направлении: от восхода до заката - до захода за линию горизонта с древних пор закрепилось в языке. Поэт переносит это значение на абстрактное. Солнце «каждый раз, медленно и верно» спускается - «заходит», чтобы «завтра снова» подняться и «мир залить» светом и плывущей/пылающей жарой. И это однообразно-медленное движение так «однажды разозлило» обозначенного в названии Владимира Маяковского, что он крикнул солнцу: «Слазь! / <...> / чем так, / без дела заходить, ко мне / на чай зашло бы!»
Слово героя обретает действенную силу: «оживляет», одушевляет солнце на время общения с ним. И солнце, как существо, обладающее сознанием и волей, по своему усмотрению меняет от века установленное направление движения, становится в полной мере героем совершенно новой фантастической истории, привидевшейся поэту или созданной его воображением. Оно само осознает невероятность ситуации: «Гоню обратно я лучи впервые с сотворенья.»
Маяковский трансформирует возможности видения как жанра явление - лето, но «поверх слов», иррационально-семантически, соединяет его с «закатным» солнцем: и оно в его восприятии движется-катится так же медленно, как лето. Предпосылки этого можно видеть уже в воображаемой картине Бога, который «заплачет» над книжкой поэта, побежит по небу с его стихами под мышкой, будет, задыхаясь, читать их знакомым в стихотворении «А все-таки»; в «Послушайте!» с его, если не беседой героя с Богом, то встречей с ним, обращением к нему с просьбой/мольбой о звезде., используя его творчески, как и другие жанры. Можно полагать, что он перераспределил и места, традиционно отводимые в видении грешникам и лицам, встречи с которыми искали еще живые герои, ожидая предсказания своей судьбы. В функциях грешников в дореволюционном и послереволюционном творчестве можно видеть множество живущих реально лиц с мыслью, «мечтающей на размягченном мозгу», и той «пестрой ленты типов» в советские времена, что в охране своего статуса и достигнутого благополучия мешали нормальной работе здоровых сил общества, тормозили его скорейшее движение в будущее. В изображении последних, как и авторы видений, поэт был неистощимо изобретателен в использовании гротеска («Прозаседавшиеся» и др.), гиперболы, приемов, форм зооморфизации (от поэта в стихотворении «Птичка божия» до Присыпкина-клопа в пьесе «Клоп»).
Но в пяти лирических произведениях 1920-х гг. (в «Необычайном приключении», «Юбилейном», «Товарищу Нетте - пароходу и человеку», «Разговоре с товарищем Лениным», в поэме «Во весь голос») Маяковский обратился к компонентам видения, позволяющим представить встречу лирического героя с теми из иного мира, кто ему в этот момент внутренне необходим, с кем он хочет обсудить волнующие проблемы, чтобы полученное в обсуждении понимание донести до других. Подчеркнем, герою Маяковского встреча нужна не для того, чтобы ему открыли тайны будущего, предсказали, как избежать опасностей в пути, а для того, чтобы утвердиться в верности своей позиции, получить нравственную поддержку, новый импульс для жизни, деятельности, творчества.
Видение в «Необычайном приключении» реализуется в варианте, сближающим его со сказкой Сказку с видением объединяет, например, отмеченное В. Я. Проппом [Пропп, 1998, с. 143], мгновенное преодоление героем пространства и времени, границ земного бытия - этого, живого мира и пребывание какое-то время в ином пространстве. Отличия жанров нарастали в процессе бытования. Внушающие священный ужас сюжеты средневековых видений часто использовались в храмовой службе, в религиозной литературе, но уже в шутках европейских школяров, низшей монашеской среды они снижались, профанировались, травестировались, служили веселью. Сказка изначально развивалась как жанр развлекательный, досуговый. Соответственно, переход в другое измерение, путь героя сказки был интересен не столько фактом, сколько разнообразием и трудностью запредельных для героя испытаний, в чем часто его выручали помощники. Это объяснимо: в период работы в Роста Маяковский интенсивно экспериментировал с выразительными возможностями самых разных фольклорных жанров. Но и сказочный ход событий трансформирован у него в движении сюжета. Выполняя задание, герой народной сказки обычно шел к солнцу, в его, другое пространство, получал нужную информацию, решал поставленные задачи и возвращался в свой мир. Так же проделывали долгий путь, только спускались вниз, в царство Аида герои видений Гомера в «Одиссее», Вергилия в «Энеиде». Еще в «Послушайте!» герой, преодолевая расстояния, врывался к Богу, в «Облаке» шел к Небу/Вселенной («Я иду...»). Завязкой лирического сюжета стихотворения «Необычайное приключение» стало дерзкое обращение героя к солнцу, приглашение его к себе на чай (отчаянный поступок!), кульминацией - явление солнца к герою, в его приватное пространство дачи, - во всех отношениях «необычайное приключение».
Текст героя, обращенный к солнцу, обнаруживает в нем автора ранних стихов Маяковского, автора «Облака в штанах» с его вызывающими интонациями.
В упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
Довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
Занежен в облака ты.
А тут - не знай ни зим, ни лет,
Сиди, рисуй плакаты!» [Маяковский, 1978, с. 198]
Но герой 1920 г. быстро спохватывается: обращение «дармоед» отступает перед другим, образованном в фольклорном духе: «послушай, златолобо!». Слово «послушай» в обращении к солнцу может восприниматься знающими творчество поэта как напоминание о названии стихотворения 1915 г. «Послушайте!». На то, что догадка об отсылках к ранним вещам не лишена основания, указывает и рифма: в ней обнаруживается контролирующая самоирония, своеобразное объединение нынешнего состояния погруженного в работу над плакатами героя и солнца, которому отдано определение героя поэмы 1915 г.: «не мужчина, а облако в штанах». Только теперь словосочетание «облака ты» характеризует солнце (и его высоту - верх). Таким образом, относящееся к солнцу словосочетание «за- нежен в облака ты», связанное рифмой со словом, характеризующим поэта, - «плакаты», уже в завязке намечает кульминацию - единение героев в процессе общения: «ты да я, нас, товарищ, двое».