Логика и реальность
Игорь Васильевич Павленко
Дніпровський національний університет імені Олеся Гончара
Дніпро, Україна
Аннотация
логика реальность идиолингвизм релятивизм витгенштейн
Анализируется соотношение логики и реальности, языка и внелингвистических контекстов в рамках теории идиолингвизма и умеренного релятивизма. Исследуется проблематика противоречия в логике и языке в его отношении к действительности и к ментальным состояниям языкового субъекта. Проблема достоверности рассматривается в русле теории языковых игр Л. Витгенштейна и его представления о значении слова как способе его употребления. Критический анализ данной теории включает в себя рассмотрение противоречия в качестве необходимого условия использования языка.
Ключевые слова: язык, значение, смысл, контекст, противоречие, семантика, референция.
Анотація
Ігор Васильович Павленко
Дніпровський національний університет імені Олеся Гончара
Дніпро, Україна
Логіка і реальність
Аналізується співвідношення логіки і реальності, мови і позалінгвістичних контекстів в рамках теорії ідіолінгвізму та помірного релятивізму. Досліджується проблематика протиріччя в логіці і мові в її відношенні до дійсності і до ментальних станів мовного суб'єкту. Проблема достовірності розглядається в руслі теорії мовних ігор Л. Вітгенштейна і його уявлення про значення слова як способу його використання. Критичний аналіз даної теорії містить в собі розгляд протиріччя в якості необхідної основи використання мови.
Ключові слова: мова, значення, сенс, контекст, протиріччя, семантика, референція.
Abstract
Igor V. Pavlenko
Oles Honchar Dnipro National University
Dnipro, Ukraine
Logic and Reality
The correlation of logic and reality, language and extra linguistic contexts within the framework ofthe theory of idiolinguism and moderate relativism is analyzed. The problems of contradiction in logic and language in its relation to reality and to the mental states of the language subject are investigated. The problem of reliability is considered in line with the theory of language games of L. Wittgenstein and his ideas about the meaning of a word as a method of its use. A critical analysis of this theory includes the consideration of a contradiction as a necessary condition for the use of language.
Existing examinations in the field, contouring a problem as a whole, do not come nearer at all to its satisfactory solution. The main cause of such state of affairs consists, apparently, in reluctance of the majority of authors to accept more broad treatment epistemic object, having included in this concept mental modes, imagination yields, in a broad sense, - mental formations and frames.
The question, command, the request, joke, hypothetical constructions, any expressional speech acts - all similar propositions can be correctly constructed from the point of view of grammar, but spot them we should without the aid of any references to the validity theory. It is possible to guess, as with so-called constatives to which the specified measure, apparently, are applicable, also not all so is simple. Probably, property of the © I.B. Павленко, 2019. All rights reserved. І 55 proposition to be true or false that would not mean it, that is proper in only certain class of our expressions, and with variety of reservations. Tongue imposes to us not only a world pattern, but in some cases and the world. Tongue binds denotat to existence, provokes it, approves life. Set of objects insignificant both ephemeral gain steady and prevailing existence thanks to tongue.
Any exposition is conventional, a problem only in character and a degree of this convention. But the logic has breakage between object of calculus. That future or past tense which is present at the temporary logic - only intuitive, simplified model of our experience of time. And this «time» is not that other, as the special modal object within the limits of the logic. Therefore there is a sense to speak about reliability ofjudgements of the physicist or the geologist, but absurdly to speak about reliability of logic calculus, here it is a question only of correspondence to initial postulates however strange and separated from the validity they were.
Keywords: language, meaning, sens, context, contradiction, semantics, references.
Задача предлагаемой статьи - рассмотреть основные положения референциальной теории значения, а также аргументы сторонников позиции жесткого совмещения логики и реальности. Разумеется, данная тема - лишь часть более общего вопроса: как соотносятся с реальностью наши описания. Можем ли мы правильно поставить его? Например, будем ли мы считать описаниями реальности наши ментальные самоотчеты? Возможно, следует говорить обо всех наших представлениях, мыслях, фантазиях по отношению к «реальности» и, в узком смысле, об описаниях как таковых и об их отношении к двум столь разным типам феноменов. Кроме того, будем ли мы считать язык логики только системой описания реальности, наряду с естественным языком, например, или имеет смысл говорить о логике самого языка или самой реальности. Может быть вопрос лишь в том, насколько мы готовы принять ту или иную версию платонизма.
Данная проблема красной нитью проходит через всю историю логики, начиная с Аристотеля, которым она и была впервые поставлена. Среди философов, активно исследовавших этот вопрос особо выделяются работы А. Май- нонга [12] и Б. Рассела [7] аргументы которых не потеряли актуальности и по сей день. Постоянный интерес к проблеме соотношения логики и реальности проявлял Л. Витгенштейн [см. 14; 15], позиция которого будет рассмотрена в настоящей статье. Среди современных исследований, посвященных данному вопросу, можно выделить работы Д. Льюиса [5], Дж. Р Сёрла [9], В.Л. Васюкова [2], В.Г. Попова [6].
Философствующему субъекту хочется делать богатые, избыточно содержательные 56 онтологические и экзистенциальные допущения, чтобы одним махом ввести все сущности, которыми оперируют наше сознание, настроение, язык. Это совершенно естественное и оправданное стремление. Несмотря на довольно очевидное отношение к некоторой реальности, нашему языковому узусу, не говоря уже о настроении, противны какая-либо дисциплина и логическая непротиворечивость. Мы хотим сразу начинать с самого главного, сколь бы туманным оно не казалось, а этим главным по мнению большинства являются вопросы онтологического и экзистенциального свойства. Однако мы вынуждены постоянно сдерживаться, во-первых, потому что эти допущения различны у разных людей, и мы не можем обосновать свой выбор иначе, чем ссылкой на наш собственный субъективный опыт. Например, все люди склонны к тем или иным версиям реализма или номинализма и за этими разными предпочтениями, вероятно, стоят некие психологические причины. Во-вторых, существуют трудности с логическим представлением наших допущений, ведь многие из них - это продукты нашей фантазии, интуиции, описания нашего жизненного мира, следствие образа жизни, привычек и воспитания. Необходимость проявлять осторожность при введении онтологических предпосылок хорошо осознается всеми авторами, работающими в области «строгой» философии, логики, семантики, феноменологии. [см. напр. 2].
Витгенштейн постоянно говорит о соответствии логики, языка и мира, предполагая, что у мира есть некие логические свойства: «Так называемые логические предложения показывают логические свойства языка и вследствие этого - мира, но они не говорят ничего.
Каждое настоящее предложение показывает нечто - наряду с тем, что оно говорит - о мире: так, как если бы оно не имело никакого смысла, оно не могло бы употребляться, и если оно имеет смысл, то оно отражает логическое свойство мира» [13, с. 209].
Во-первых, характерно, что Витгенштейн однозначно связывает логические свойства мира и языка. Во-вторых, речь идет о бессодержательности самих логических форм, которые «устраивает» любое осмысленное содержание. В конце концов, можно ведь заниматься исчислением кентавров или русалок и от этого логика не перестанет быть логикой. Точнее, нам лишь кажется, что логика занимается исчислением чего-то, тогда как изначально она совершенно индифферентна к любому возможному содержанию и любому различению в рамках этого мыслительного конгломерата.
В этой связи характерно определение множества, данное Г. Кантором: «Под множеством мы понимаем соединение в некое целое М определенных хорошо различимых предметов т нашего созерцания или нашего мышления» [3, с. 173]. Мы можем приспособить логические исчисления для решения конкретных задач, но такое использование логики ничего не говорит о ее сути, точно так же, как школьник может считать яблоки или деревья, но это ничего не скажет ему о сущности числа. Иначе говоря, умение пользоваться некоторой системой (языком) не всегда означает понимание смысла происходящего. Возникает соблазн ввести ментальную (идеационную) компоненту в любую ситуацию оперирования знаками.
Вместе с тем мы можем легко представить себе использование знаков без апелляции к ментальному состоянию пользователя. Например, в некотором закрытом помещении находится датчик, контролирующий содержание вредных веществ в воздухе. В случае превышения определенного уровня, это устройство посылает сигнал на головной компьютер, который отдает команду включить, например, вентиляцию. Налицо система, использующая знаки с очевидным прагматическим (бихевио- ральным) эффектом, но явно не имеющая «ментальности» и сам вопрос о «понимании» или «смысле» происходящего даже не может быть поставлен. Обычное возражение в таких случаях следующее: сама подобная система могла появиться лишь случае наличия ментальных состояний ее творца, разработчика, который действительно понимал, что и для чего он делает и какую систему знаков предпочтительнее избрать для данной системы. Почему мне кажется, что подобное возражение не ухватывает сути вопроса? Что независимо от мыслей и чувств создателя, система работает, самостоятельно используя знаки, и будет работать, даже если исчезнут все, кто понимает суть всего процесса. Египетские иероглифы до их расшифровки, личный шифр давно умершего человека - разве не являются осмысленной (т.е. ментальной) системой обозначения, хотя нет никого, кто мог бы их прочитать. В результате можно прийти к довольно странному выводу: любая система знаков или система, использующая знаки, обладает своей собственной, внутренней ментальностью или, по крайней мере, действует сообразно некоторой логике, которая организована по аналогии с ментальными свойствами, состояниями и отношениями. Не потому ли нам кажутся разумными или разумно устроенными различные явления природы: космологические закономерности, развитие жизни, поведение животных и вообще - вся организация мирового процесса. Не означает ли изоморфизм мира-мышления-языка, что у всего этого имеется один общий ментальный источник. Извечная тематика и «аргументация» идеализма.
Сам этот изоморфизм может быть представлен различно. Например, эпистемологическое большинство говорит об инструментальной природе языка и о том, что его процедуры (означивание, отсылание, указание) имеют вторичный характер по отношению к обозначаемому, т.е. являются процедурами, способом работы с некоторыми объектами или просто отношениями между последними.
Иной точки зрения придерживается, например, Хайдеггер: «Для исследования феноменов указания, знака и особенно значения их характеристикой как отношения не получено ничего. Наконец должно быть даже показано, что само “отношение” вследствие своего формально-общего характера имеет онтологический источник в указании» [11, с. 77]. Иначе говоря, знак и само указание первичнее той функции, которую они выполняют и даже первичнее самого означаемого, поскольку последнее появляется благодаря указанию.
Судя по более поздним комментариям, Хайдеггер полагает, что тем самым выносит приговор логистике (речь идет об аналитической философии того периода - Фреге, Рассел, Венский кружок и пр.). При т.н. «формализации» у логистики все хорошо согласуется, поскольку в основе своей она ничего и не говорит. То есть вечный упрек логике и аналитикам в том, что они - бессодержательны, не ухватывают сути вещей и лишь поэтому у них все «ясно» и все «получается». Бадыо и вовсе считает их софистами, скрывающими за наукообразными описаниями свое действительное незнание и непонимание. Обратный упрек: Хайдеггер и ему подобные - просто литераторы, красиво оформляющие смысловую пустоту. Их слова ничего нс значат и являются формой звукоподражания или аналогичны пению птиц и стрекотанию насекомых. Пусть это и не так, и слова Хайдеггера не бессмысленны, но всегда хочется спросить: неужели о таких в общем-то несложных или, во всяком случае, обычных вещах (мир, человек, страх, забота) нельзя было говорить проще? Правда, Хайдеггер мог бы ответить: вот и играй вместо шахмат в шашки, они ведь «проще» и тоже «игра». Вполне в духе языковых игр Витгенштейна, раз уж ввязался в игру под названием «философия» - играй по ее правилам, если нет, выбирай себе иной уровень. Да, это так, но ведь не Хайдеггер устанавливает правила игры в философии (равно как и не Витгенштейн их отменяет).
Строго говоря, их вообще никто не устанавливал и не устанавливает. Все это условность, а раз так, то правила можно и изменить. Кроме того, может выясниться, что Хайдеггер и другие просто неправильно играют в философию, так же, как можно неправильно играть и в шахматы. Да и всегда ли тексты Хайдеггера действительно адекватны содержанию (сути) и сложности излагаемого? Возможно, что до истинной сложности бытия все наши тексты еще не доросли, а то, что нам действительно доступно, может быть изложено иначе, как, например, у Шекспира или у Достоевского.
Отношение наших высказываний к реальности имеет множество аспектов: «И нельзя сказать, что сумасшедший говорит бессмыслицу, утверждая, что он Наполеон. Скорее, можно сказать, что он просто ошибается» [8, с. 128].
Разве бессмыслицей является заявление сумасшедшего о том, что он - Наполеон или Христос? А разве не столь же бессмыссленно было на месте Христа полагать, что он - Сын Божий? Но почему в отношении Христа такое рассуждение звучит глупо, т.е. не ухватывает сути вопроса? А в случае заявления душевнобольного, что ои - Наполеон, мы действительно ухватываем суть? Не придем ли мы с подобными вопросами к тому, что любая комбинация знаков, любая речевая активность имеют смысл, т.е. обладает сутью. Например, «.. .логически нет ничего невозможного, чтобы иметь три руки» [8, с. 118].
Что вообще означает «логически возможно» или «логически невозможно»? Можно ли это вразумительно объяснить? Не должны ли мы думать, что именно логически возможно все, что придет нам в голову. В самом деле, какое отношение имеет логика к тому, сколько у меня рук или есть ли в этой комнате носороги. Говоря иначе, проблема достоверности - это не проблема логики, но скорее - эпистемологии и психологии. Если предложение имеет смысл, то есть говорит о некотором объекте, некотором положении дел, то его можно использовать. Сам факт использования предложения сеть если и не свидетельство его истинности, то, во всяком случае, действительности. А как же быть с предложениями логики? Как используется предложение А А ~А? То, что я не могу использовать это предложение, разве означает, что оно не имеет смысла? Или то, что я нс могу использовать его гак же, как предложение А, не означает ли, что эти предложения просто из разных логических вселенных (возможных миров). К чему отсылает словосочетание «круглый квадрат»? Нс есть ли оно иллюстрацией понятия «абсурд»? И в этом смысле я используюего? А я действительно использую выражение А? Возможно, мы на делене используем никакой логики и ее предложений. Если момент аутентичности, равенства с самим собой, присутствует так или иначе в любом нашем действии или рассуждении, то можно ли назвать это использованиемлогики. Нет, скорее сама логика - лишь интеллектуальная реакция на наши способы использования языка. Вот для сравнения точка зрения А.Ф. Лосева: «Теперь понимают, что можно говорить - и никакого отношения к действительности. “Круглый квадрат”. Я сказал что-нибудь? Сказал. А ты понял? Конечно понял. А соответствует это действительности? Нет. Не знаю. “Володя, тут у меня деревянное железо!” Здесь, в том, что я сказал, все есть - кроме объективного факта деревянного железа. Я не наблюдал такого факта» [1, с. 522].