Локусы приватного: дом и семья в устных воспоминаниях очевидцев Великой Отечественной войны
Хлынина Т.П.
Характер и особенности воспоминаний очевидцев Великой Отечественной войны о доме и семье свидетельствуют о том, что они оставались наиболее значимыми локусами их повседневной жизни. Дом для советского человека оставался не только его крепостью, но и пространством роевой жизни. Частая смена мест проживания, по сути, не менявшая образа жизни и ставшего привычным многолюдного окружения, превращала его в некую декорацию, неизменной частью которой оставалась только семья. Жилищная политика советской власти и чрезвычайные обстоятельства жизни в условиях военного времени расширили границы последней, включив в ее состав людей, деливших с ней один кров.
KHLYNINA Т.Р.
Institute of Social-Economic Research and Humanities of Southern Scientific
Center of Russian Academy of Sciences, Dr (History) (Russia)
PRIVATE LOCUS: HOME AND FAMILY IN ORAL MEMOIRS OF
EYEWITNESSES GREAT PATRIOTIC WAR
Nature and characteristics of the memories eyewitnesses of the Great Patriotic War of the home and family indicate that they were the most important locus of their daily lives. Life, most of which was spent in conditions devoid of even a hint of the possibility of privacy or shelter from the watchful eye of neighbors. House for Soviet man remained not only his strength but also space swarming life where as in classical theater actions were coupled with the canonical text of sequence which straightened. Frequent change of habitat, in fact, does not change the way of life and the customary crowded environment, transforming it into a kind of decoration, part of which remained unchanged only family. Housing policy of Soviet power and the extraordinary circumstances of life in wartime have expanded the boundaries of the latter, including in its membership people who divided with her a shelter. However, despite the prospect of being so restricted one on one with my life, man, even in conditions of communal life and multigenerational family managed to keep a small but not affected by someone else's private eye piece. It is not always found opportunities for its implementation, but reflected in the irregular correspondence, stock doors enclosing the room from the common areas and the inevitable clash of views, “street racing” is not supervised parental custody. It should be noted that such opportunities during the war unlike peacetime became more. Another question: is how much they were demand and meet the established way of life at that time?
ХЛИНІНА Т.П.
Інститут соціально-економічних і гуманітарних досліджень Південного наукового центру
Російської академії наук, доктор історичних наук (Росія)
ЛОКУСИ ПРИВАТНОГО: ДІМ І РОДИНА В УСНИХ СПОГАДАХ
ОЧЕВИДЦІВ ВЕЛИКОЇ ВІТЧИЗНЯНОЇ ВІЙНИ
Характер і особливості спогадів очевидців Великої Вітчизняної війни про дім та сім'ю свідчать про те, що вони залишалися найбільш значущими локусами їхнього повсякденного життя. Дім для радянської людини залишався не лише його фортецею, але й простором ройового життя. Часта зміна місць проживання, що, по суті, не змінювала стилю життя та вже звичного багатолюдного оточення, перетворювала його на певну декорацію, незмінною частиною якої залишалася лише родина. Житлова політика радянської влади та надзвичайні обставини життя в умовах воєнного часу розширили кордони останньої, включивши до її складу людей, які розділяли з нею єдиний кров.
Интерес современного исследователя к устным свидетельствам непосредственных очевидцев и участников Великой Отечественной войны необычайно высок. Став заметным явлением современной историографической практики, он не является для нее чем-то принципиально новым. Вместе с тем, обращение к рассказам о войне вплоть до недавнего времени не выходило за рамки их иллюстративного применения. При этом практически все они исходили от лиц первого плана, прошли тщательную литературную и содержательную обработку и призваны были служить неопровержимым доказательством самоотверженности и героизма советского народа. Нынешний интерес профессионального сообщества к источникам устного происхождения вызван, прежде всего, теми возможностями, которые предоставляет ему обновленное историческое знание, пережившее за последнее десятилетие не один методологический поворот. В его пространстве история войны постепенно обретает не достававшее ей длительное время антропологическое измерение, превращаясь из идеологически выдержанного официоза в подлинную человеческую драму Со страниц исторических сочинений война все чаще предстает не столько масштабным столкновением противоборствующих систем, сколько коллизией человеческих судеб. Судеб, воплотивших в себе горечи военных поражений и отчаяние первых побед; безыскусность быта тыловой жизни и какое-то неиссякаемое, исподволь дающее о себе знать стремление к его эстетизации; всепоглощающее чувство страха и головокружительной легкости. Война перестала восприниматься сплошной чередой преступлений, уступив место представлениям о ней как о жизни в чрезвычайных условиях. Жизни, в которой помимо подвига находилось место и всевозможным житейским заботам, трудностям их преодоления и маленьким бытовым радостям. О локусах этой жизни, собственно, и пойдет речь в статье. В ее основе - устные воспоминания очевидцев событий военного времени, записанные сотрудниками лаборатории истории и этнографии ИСЭГИ ЮНЦ РАН в 2012-2013 гг.
Дом: “место, где мы пережили войну”. Записанные нарративы различаются по степени освещенности тех или иных сюжетов, эмоциональной и стилистической окраске передаваемых событий и их восприятия. Особое место среди них занимают дом и семья, что объясняется традиционной значимостью для человека этих сфер жизни, а также привычностью их открытого обсуждения. Все разнообразие прослушанных повествовательных линий о доме как о месте, где человек живет если и не постоянно, то подолгу, можно свести к двум моделям - месту, где респондент встретил войну, и месту, которое стало для него убежищем во время войны. Первая модель представлена в воспоминаниях двумя разновидностями - коммунальной квартирой и отдельным домом. При этом жилое пространство и в том и в другом случаях не сводится к сухому перечислению его составляющих, а неотделимо от его обитателей: “Значит, это двухэтажный дом и четыре квартиры из них: три коммуналки и одна бывшая дворницкая. Значит, в одной квартире осталась одна женщина, такая хиленькая, ее и немцы не забирали на работы, и с ребеночком, годика три. В другой квартире не осталось никого. На первом этаже осталась мамина подруга, бывшая дворянка, такая” [1]. “На Никольской был дом наш, я маленькая была. Такой колоссальный дом, большой частный, газон великолепный и пес, маленький, пушистый такой, шпиц. У меня отметка, я маленькая была, что-то поползла, а он меня хвать за щеку” [2]. воспоминание очевидец война
В ряде воспоминаний дом как таковой ассоциируется с более широким географическим понятием населенного пункта или учреждения, его заменившего: “Яродился в 1921 году в селе Поповка, Кашарского района Ростовской области. Это север области. Ну, а кто в деревне жил? Работники и крестьяне. И в 1921 году, тяжелое время было, голод был в России, дедушка мой с бабушкой и мой батька с моей маткою приехали в Ростов. Дед у меня патентованный кузнец, а отец помогал, потому что кузнец один не работает, он с основной задачей, а еще есть молотобоец. Так они в Ростове и остались" [3]. “Я остался без отца, без матери в возрасте 5 лет. Нелегкая была жизнь. То немножко старшие братья брали к себе. У них свои семьи были. Они поженились. Старше они были, я - малыш против них. А потом в 1925 году советская власть организовала для таких детей детский интернат в Одессе. И вот, нас туда забрали с нашей Николаевки, человек 7 забрали. Николаевка была в Одесской области... Я побыл там 5 лет"" [4].
Практически ни один из респондентов не остановился на описании внутреннего убранства дома, за исключением тех немногих случаев, когда какая-то деталь интерьера не запечатлевалась в памяти на долгие годы: “Значит, вот как зайдешь, как и положено, в правом углу, от потолка и вот внизу вот такой треугольный столик - это были иконы”
. Вероятнее всего, аскетизм и неприхотливость советского быта, вызванные целенаправленным идеологическим воздействием и крайне низким уровнем жизни пореволюционного времени, не располагали к такого рода воспоминаниям. Хотя две собеседницы, чье социальное происхождение еще десять - пятнадцать лет тому назад было бы определено категориями “бывшие” и “из интеллигентского сословия”, детально обрисовали некогда занимаемые их семьями жилые пространства “вот с такими стенами в восемь кирпичей”: “Значит, дом такой дворянский и вот лестница такая чугунная, казалась мне большой. Сейчас она уже не такая большая, я была там, она красивая была очень, в розах вся. Это был парадный вход, а для прислуги был, не железная лестница, как в обычных купеческих дворах парадная, но уже с деревянной лестницей и две комнаты, ведущие из этой парадной для прислуги комната, там кухарка, прачка, вот такое вот. А между основной квартирой была лестница, которая спускалась ниже. Между лестницей была большая ванная и только после этого ход туда в ту половину”
. “Мы меняли нашу московскую квартиру, девятиметровую такую комнатку в коммуналке, а поменяли на коммуналку здесь, но шикарную... Это известный памятник конструктивизма, его сейчас изуродовали <...> Там было так, типа в нашей квартире: две комнаты смежные и одна совершенно изолированная. Вот заселяли обычно две семьи. Вот смежные комнаты, это какая-то большая семья, ну вот, например, по тогдашним временам нас там жило четыре человека, считалось, что у нас хоромы” [7].
Дом являлся не только конкретно локализованным местом проживания с разной степенью бытовой комфортности, но и атрибутом материального достатка, а также социального статуса: “Строили дома, они были примитивные, что такое саманные дома, Вы знаете. Или планкованный дом - это когда деревянная основа, обитая планками, и она набивалась глиной. А вот кирпичные дома - это была редкость, это были только богачи, местные богачи окраинные могли поставить. Вот на нашем квартале, где я жила, было всего два кирпичных дома, остальные были планкованные или саманные. У нас был планкованный дом, который в 1930 году построил мой дед, в котором я и родилась ' [8]. Редко, но, тем не менее, отмечались и условия проживания: “Наши смежные вдвоем, а их отдельные. Кухня отдельная, кухня, правда... да ну, не меньше, чем теперь в хрущевках. Вот так это строилось для рабочих, а напротив был корпус, там были изолированные квартиры. И вообще, они были оборудованы лучше, по-моему, там были ванны. У нас, ничего. Горячей воды ни у кого не было, холодная, но у нас не было ни душа, ничего” [9]. Следует отметить, что ситуация отсутствия необходимых с точки зрения нашего современника удобств каких-либо раздражающих комментариев у собеседников не вызывала.
Ценность довоенного дома определялась как восприятием его в качестве места рождения, “семейного гнезда”, ““родительской вотчины ”, так и невосполнимой утратой, подчеркиваемой неприглядностью сменяемых с калейдоскопической быстротой временных пристанищ периода эвакуации: “[У кого остановились в Махачкале?]. На улице, сидели, как цыгане табором. Там собрались людей тысячи” [10]. “Приехали мы в Баку, в надежде, что мы все-таки вернемся, и над Баку начали летать самолеты. И тут уже холода, октябрь месяц. И там мы уже сидели, я Вам скажу, я не знаю, как назывались эти хатки, глиняные хатки, там, значит, на зиму загоняли овец. Потому что днем тепло было, а вечером холодно, и вот мы в этих хатках” [11] и предоставляемого нового жилья: “Когда вот это вот все случилось [отца обвинили в какой-то растрате], ничего не разбирая, маму, меня и еще кто-то был в доме, всех выкинули. Мама говорила, вот, сидела на бордюре в серо-голубом костюме, фильдеперсовые чулки, там голубые туфли такие, плакала. Выкинули, ничего не оставили, вот то что было там, вот это выкинули. Ну, вот и мы очутились где-то там, в подвале жили, в страшном” [12]. “У меня квартира была, знаете где? Вот, Красноармейская и улица Просвещения, а теперь улица [Греческого города] Волос. Вот угол Волоса и Журавлева, там был мой дом, сейчас они поломали. Мне эту квартиру [где в настоящее время живет респондент - ТХ.] военкомат дал. Сейчас не получишь такой квартиры. И это самое, конечно, рухлядь такая, была эта квартира” [13].
При этом многие респонденты сохранили воспоминания о жизни в “вынужденной ссылке” (эвакуации) как об относительно “нормальной и даже в чем-то хорошей жизни”: “Запомнилось мне, как мы работаем в колхозе. Хлеб там такой был вкусный. Они его пекли на капустных листах. И это же хлеб был натуральный, т.е. пусть его было мало, но это ж перемололи муку и сделали хлеб, не то, что сейчас, потому что сейчас вообще я не знаю, что это, хлеб или что. Значит, очень вкусный был хлеб, мне запомнилось. Мне запомнились несчастные эти эвакуированные, которые вот какие-то такие беспомощные были. Ну, мама моя вот шила, мы там, в колхозе что-то там крутились в школе, что-то там, в общем, я ж говорю, спектакли устраивали. Мы “Бориса Годунова” ставили в школе...” [14]. Эта нормальность во многом оказалась связанной и с теми конкретными людьми, с которыми приходилось жить “под одной крышей”.
Соседи: непременный атрибут коммунальной жизни. Фигура соседа, ставшая карикатурно-зловещей благодаря длительно просуществовавшему в нашей стране коммунальному быту, в воспоминаниях людей, переживших войну, выглядит не столь однозначно негативной. Многие респонденты с большой теплотой и благодарностью вспоминали своих соседей: “И папа поехал через Ростов и заехал, а у нас Варвара Ивановна, как мы уехали, так ничего с места не сдвинулось. Варвара Ивановна живет, все сохраняет. Полтора соседа было, все сохранили” [15]. “А потом поменяла эту комнату в общежитии на комнату, но эта была не коммунальная квартира. Это был дом такой, наверное, жактовский, как тогда говорили, но это был небольшой бревенчатый дом. Это в Сибири было. Но он вот тоже, во всяком случае, наше крыло было поделено между двумя семьями, у меня комнатка и у соседей две комнатки. Мы год прожили вместе, что называется душа в душу. Как-то и я, они пожилые две женщины, я им старалась помочь, ну, очень приятная была соседка, мать ее, может быть, не очень приятная, но она старая была, что там, только помочь ей можно было. А наоборот, когда я заболела, у меня возникли затруднения, соседка нам помогала. Так и прожили...” [16].
Теснота и плотность жилищных условий лишали советского человека элементарной возможности на уединение. Его жизнь протекала на виду большого количества людей, которые с течением времени и укоренившейся “привычки к коллективному” уже не казались ему посторонними. При этом вовлеченность в пространство чужой жизни зачастую происходила “исподволь”, навязываясь не столько общностью проживания, сколько неизбежностью коммуникативного соприкосновения: “А, вот Вам хочу сказать, что вот, например, вот эта наша одинокая армянка, царствие ей небесное, как говорится, у нее какие-то, она была одинокой женщиной, были какие-то личные, интимные истории. И вот наши соседи во дворе:”Маша, Маша, вон там Сирануш пошла”. И они бежали за ней по улице. Они бежали за ней по улице, посмотреть, с кем и куда пошла. Вот это я говорю, люди со двора громадного дома. А она жила у нас за спиной, и мы никогда ничем этим не интересовались. Нет, ну, что-то, какие-то обрывки невольно, когда живешь так тесно, долетали. Ну, как долетали, так и улетали. И мы скорее от кумушек на лавочке знали об ее личной жизни, чем из наших личных наблюдений' ' [17].