Вместе с тем, перипетии советской жилищной политики, сопровождавшиеся частыми уплотнениями обладателей избыточных площадей, приводили к соседству представителей различных социальных слоев. Такая ситуация не могла не сказываться на характере отношений между жильцами: “Значит, в этой половине жила очередная пролетарка... В эту квартиру деда с бабкой заселились люди, в общем, это была уже коммуналка. И в коммуналке уже были разные отношения очень. Вот эта, вот которая жила в квартире внизу, которая шла с лестницы, тоже Мара такая, с характером, она все еще хотела навести порядок в господской части, если так выразиться, говорила: “Не закрывайте двери! ”. В ту часть вела дверь, которая с этой стороны закрывалась, прислуга не могла прийти, если ее не звали, чего ходить. Так она все требовала, что бы мы эту дверь не смели закрывать, а там был такой крючок большой. Ну, вообще в силу дедовской громадной интеллигентности, бабушка ссорилась, шумела, а дед это дело утихомиривал ' [18].
Не способствовали хорошим соседским отношениям и широко распространившиеся во время оккупации факты самопроизвольного вселения в квартиры ушедших на фронт, эвакуировавшихся и захвата их имущества: “Кончилась война, я приехала, одна девочка, поступать в университет, квартира наша занята. Я пошла на Ворошиловский [проспект] смотреть, а там магазины, парикмахерская. У нас был первый этаж, и нашей квартиры вообще нет. У нас была очень большая площадь, прекрасная квартира, нас было 6 человек, еще бабушка, а так мы остались в этой коммуналке [на Станиславского]. Я пошла к себе домой, открывает дверь какой-то дядька. Я говорю: “Вы извините, это вообще наша квартира, но я понимаю, что Вы тут живете. Но я приехала одна, отец мой еще на фронте. Можно мне переночевать? А то у меня завтра первый экзамен”. Он меня повернул спиной, дал мне толчка, вот так, как говорится, под зад коленом, и я очутилась на веранде, и все” [19]. “Вот я приехала домой, там живут чужие люди. Я говорю: “А где наши стулья хотя бы или что там... ”. Вот мне даже Клара Борисовна говорит, вот те забирали ваш диван, у этих это, ваш стол находится вот в том учреждении. Она мне все говорила, где что. Я пошла, нашла этот стол большой, там тем более вырезки Вика, Женя, Валя, Лера. “Иди девочка, как пришла, так и иди отсюда” [20].
Семья и взаимоотношения между родственниками. Характерно, что временное жилье периода оккупации или уже полученное после войны домом как таковым не воспринималось. Практически все респонденты связывали с домом исключительно то место, где они родились, провели детство и где обязательно находилась семья. Не у всех из них она оказалась счастливой. Однако во всех без исключения воспоминаниях выступала непременным спутником повествований и тем оселком, вокруг которого выстраивались биографические нарративы военного времени. Подавляющее большинство собеседников являлись выходцами из рабоче-крестьянской среды и, если впоследствии не обзаводились гуманитарным образованием, вспоминали о ней простым перечислением родственников с указанием их профессиональной принадлежности: “Сам я выходец из крестьян. Нас было 8 человек детей, я - самый младший” [21].
Семьи, как правило, были большими и многопоколенными: “Родился я в селе Вежа Кашарского района Ростовской области в семье учителя 23 сентября 1923 г. Семья наша состояла из шести человек: мама и папа, две сестры, брат младше меня на 4 года. Я был третий [по счету из детей]” [22]. “Отец у меня - слесарь, а семья у нас - 10 детей. Я - седьмой из детей. Моя мама - мать-героиня. Ей Золотую Звезду вручали в Кремле” [23]. “Родилась в Ростове, отец был где-то на 18 лет старше матери. Мать была 1904 года, а отец был инженером, служил в царской армии, в Румынии служил инженером. Дед был из Крыма, а бабка - турчанка” [24]. Уровень образованности старших поколений колебался от “юридического факультета Петербургского университета” до “наличия 2-х - 3-х классов школы и умения писать ': “Дед мой - профессор Ростовского университета, в свое время закончивший Петербургский университет, юридический [факультет], и работал он до революции адвокатом, юристом, у него была своя контора. Но потом революция, как всегда, все поломала в жизни... Уже в Ростове он поменял свое образование, где-то он учился, я уже не помню, конечно, но он уже стал преподавать в мединституте нормальную анатомию и биологию, уже потом в университете. Так что он был профессор и очень грамотный, очень интересный, очень красивый человек. А мама была одним из бухгалтерских работников, а отец был вообще, он тоже получил экономическое образование” [25]. “[Отец грамотным был, раз продавцом работал?]. Ну, два класса у него было, считался грамотный, кому заявление написать” [26].
Отношения в них складывались по-разному и определялись самыми различными обстоятельствами: численным составом семьи и занятостью родителей: “Отец у меня учитель. Мать тоже некоторое время учительствовала. Потом была детьми занята. Раз они учителя, то вся наша семья была под влиянием этой профессии” [27]; эмоциональной холодностью членов семьи: “И он [муж] вспоминает, как они пришли на станцию ростовскую. Толпа стоит, значит, эти дети, которых будут отправлять и не только дети, и люди, не имеющие детей, вот они подлежали отправке туда до определенного возраста. Да, и мама пришла его провожать. И вот настал момент, когда они попрощались и всех их отвели туда. И посадили, как Виталий рассказал, в “телячьи вагоны ”. Он говорил: “Я сижу в вагоне и чувствую, что не могу, лучше умереть ”. Он говорит: “Я выскочил из вагона, вагон стоял близко к выходу из вокзала. А на воротах стоял то ли немец, то ли полицейский вооруженный, ну, который охранял. Он никакого вопроса не задавал, ни воспрепятствовал, и я подбежал к матери и сказал: “Мама, я никуда не поеду”. А она ответила: “А ты подумал, что с нами будет?”. Она странная женщина была немножко. И опять же Виталий вспоминал, что когда он вернулся из Германии, через три года после этого он говорит: “Дома у нас была моя тетка”. Тетка по отцу, он ее очень любил, она его как-то поддерживала, присматривала за ним. И он говорил: “Тетка рыдала, увидев меня, а мать встретила меня, так как будто я приехал из пионерского лагеря”'); а порой и обыденной личной неприязнью: “А бабушке отец не нравился, мама из интеллигентной семьи, очень красивая мама такая <...> И отец уехал в Сочи, исчез и уехал в Сочи. И где-то в 1932 или 1933 гг., я забыла, маленькая была, он вызвал нас. И потом бабка опять приехала за мамой, отец стал пить, и забрали нас в Ростов с мамой. Помню, как отец бежал за поездом, сочинский этот самый перрон” [28].
В памяти отложились эпизоды, относящиеся к внешнему облику отдельных наиболее колоритных членов семьи (“У моего отца была грива такая, волосы густые и когда он вышел, у него одна фотография с волосами, он был абсолютно лысый. У него все волосы вылезли после плена” [29]), их характеру (“У матери был очень себялюбивый характер. Она была красивая женщина <... > Отец очень любил мать, я Вам сказала, но мать все время пожарчики какие-то разжигала между ними, ну а, в общем, они друг в друге нуждались” [30]) и их безусловным достоинствам (“'Дед писал стихи. Он был изумительным рассказчиком, лекции он читал так, что ребята не выходили на перерыв. Он был потрясающий рассказчик и хорошо писал обычные стихи. Вот мне он дал, да мне было 13 лет, совершенно точно. И начинался этот альбом его чудным рисунком, он прекрасно рисовал акварелью, вот то, что он открытки делал” [31]). По мнению большинства собеседников, война не внесла каких-либо существенных изменений в семейные взаимоотношения, скорее наоборот, придала им большую крепость и сплоченность: “[Война никак не повлияла на отношения между близкими?]. Нет, я думаю никак. Наоборот, мы же были все сплоченные, сбитые, боялись друг друга потерять. Нет, нет” [32].
При этом война неизбежно вносила свои коррективы во взаимоотношения между близкими, что находило отражение и на характере переписки военного времени. Во многих воспоминаниях практически отсутствуют упоминания об “эпистолярной связи” с членами семьи, находившимися на фронте или в эвакуации. При том что почта, по оценкам ряда респондентов, “работала хорошо”, за всю войну они “не получили и двух писем”. Объяснениями тому, как правило, виделись элементарная нехватка свободного времени, которого зачастую “вообще не было”, усталость, отсутствие сведений о местонахождении родных. Однако не менее весомой причиной представляется и резко обозначившаяся в рассматриваемый период времени проблема содержания письма. Письмо из довоенного средства коммуникации превращалось в опознавательный знак, символ жизни, поддержания крепости духа и надежды на то, что “в этой мясорубке ты не один, тебя где-то ждут”. По словам собеседников, если и писали, то только “хорошее или из жизни”: “Да, переписка была и не только от отца. От отца получали, от соседа, который наполовину грек, получали...В основном, были это не письма, а открытки. Значит, открытка и там... ну, может быть, и письма были, я сейчас не помню. Но мы не писали, что мы умираем с голоду, что их там... Ну писали, что домой хотим, ну, вот папа нас и вызвал. А еще там наша семья в этой Георгиевке, муж с женой, и она там умудрилась родить в этой Георгиевке. Они эвакуировались муж с женой, вот она родила ребенка и с ними была ее мама. Вот ее мама умерла с голоду, не выжила. А она с мужем и ребеночек вернулись, но вернулись намного позже” [33]. “[А кто писал семья или друзья?] Семья, ну если так говорить, больше девушки писали. И у меня остались письма и мои остались, которые я оттуда посылал, со штампиками, с цензурой. Моя жена сохранила. Ну а там что, люблю, жду, целую” [34]. “Ну, писали, как мы живем, это когда немцев не было, а при немцах никакой переписке не было” [35].
Переписка затруднялась и еще одним, более прозаическим обстоятельством: низким уровнем грамотности и несформированностью у большей части населения привычки к такого рода коммуникациям: “[Скажите, а была у Вас постоянная связь с домом? Письма получали, писали?]. За полгода 2 письма. [Вам написали или Вы написали?]. И мне, и я. Они же за мной не могли ходить! Но писала, в основном, моя бабушка. Она неграмотная, печатными большими буквами пишет: “Лида! ”. В отдельных случаях письма читали и писали соседи: “Однау нас соседка была грамотная, она все письма читала. Что там недопоймет кто-то в письме, она все читала. Она была грамотная. Один класс кончила” [36].
Встречались и более серьезные эксцессы, когда в крайне тяжелой ситуации у людей сдавали нервы, и они отказывали своим близким в помощи: “Но однажды мать меня поразила, нехорошими какими-то качествами. Продукты доставал не столько отец, на его зарплату нельзя было ничего достать, сколько зарабатывала на кормежку мать, вот этими своими походами на “менку”. И мать вдруг потребовала, чтобы мы жили, да она и раньше этого требовала, чтобы мы жили со стариками отдельно, она не может всех прокормить. [Это во время войны?]. Ну конечно, она, собственно, начинала это еще и до войны, но во время войны, так сказать, решительно: “Я не могу кормить всех, меня не хватает на всех ”. Я помню такой день, как-то я определила, я увидела, что бабушка Маня лежит, накрывшись, не встает, а отец с матерью о чем-то страстно, но тихо говорят, а оказывается, у бабки нет никаких продуктов, совершенно, есть нечего! И отец требовал, чтобы мать что-то из своих запасов, а она отказывается” [37].
Вместе с тем, в годы войны не только крепли, распадались, но и создавались новые семьи. О своих будущих избранниках девушки мечтали в перерывах между боями: “Как мы поженимся, только об этом было, кого мы найдем себе, чтобы был такой, как ты или кто-то, кто нравился. Ну, конечно, ухаживало много ребят, у меня даже муж летчик” [38], а юноши предпринимали более серьезные шаги: “В 1944 году дали отпуск в Ростов за умелое руководство операцией связанной с Тегераном. Командир мне говорит: “Орден тебе или отпуск? ”. Мне дали и отпуск, и орден, приехал с орденом Отечественной войны. А чего приехал, вон она моя голубушка. Это 8-го июня я женился в 1944 году. [Ростовчанка?]. Да, это моя подружка мы вместе учились. [Она ждала вас?]. Ну, а как же? Мы встречались еще я в спецшколе учился. Военная форма, девчонки - это ж ой. Авторитет армии был, мальчишки такие. А я так прикинул и говорю: “Лиичка, знаешь голубушка 1944 год. Дело к окончанию войны, я вот знаю, что сейчас вот-вот закончится и ринется такая масса”, а я был старшим лейтенантом, “не с маленькими тремя звездочками, а с большой одной, а то и с двумя, тут орденов и медалей. Тут женихов будет!”. Пошли в ЗАГС и расписались. Я имел права ее взять в Иран, ее в особый отдел несколько раз вызывали, а она отказалась (училась в строительном вузе)” [39].
Сохранились воспоминания и о том, как ухаживали “с ящиками шоколада” и “белыми перчатками”, и какое это производило впечатление: “Я вам расскажу. Когда я приехал из Ирана к Лиечке, прежде всего, к ней зашел. А она училась в институте Ворошиловский, Энгельса и следующая улица, не помню какая, там был строительный институт, потому что-то был разрушен, там двухэтажное здание какое-то длинненькое, наверное, школа. И они там учились. К окончанию уроков пришел к ней. Это ж надо быть, сапоги, естественно шпоры серебряные, звон аж на другой улице, китель, погоны золотые, пробковый шлем, перчатки белые и стэк, а стэк это только кто ездит на лошадях, но иранский, и я купил с большой петлей. И подходя к институ, закуривал сигару, золотом, золотая такая. Никогда не курил, не до, не после, но это ж, и ждал. А там, как только перемена все к окнам и девчонки. А тут такое зрелище, они ж привыкли, что каждый раз приходит такой. А это ж для них действие, потому что у них на курс было два или три пацана, потому что все ж призывали в армию, а им такое представление, пришел такой как петухразнаряженый, да еще в белых перчатках, да еще стэк с этими самыми шпорами и они кричали, потом Лия рассказывала: “Лийка, к тебе белые перчатки пришли!”. Она выходила, я брал ее портфель и домой” [40].
Характер и особенности воспоминаний участников Великой Отечественной войны о доме и семье свидетельствуют о том, что они оставались наиболее значимыми локусами их повседневной жизни. Жизни, большая часть которой протекала в условиях, лишенных даже намека на возможность уединения или укрытия от бдительного ока соседей. Дом для советского человека оставался не только его крепостью, но и пространством роевой жизни, где как в классическом театре поступки сопрягались с каноническим текстом, нарушение последовательности которого выправлялось суфлером. Частая смена мест проживания, по сути, не менявшая образа жизни и ставшего привычным многолюдного окружения, превращала его в некую декорацию, неизменной частью которой оставалась только семья. Жилищная политика советской власти и чрезвычайные обстоятельства жизни в условиях военного времени расширили границы последней, включив в ее состав людей, деливших с ней один кров. Однако, несмотря на столь суженные перспективы оказаться один на один со своей жизнью, человеку даже в условиях коммунального быта и многопоколенной семьи удавалось сохранить пусть небольшой, но не затронутый чужим взглядом кусочек приватного. Оно не всегда находило возможности для своей реализации, но отражалось в иррегулярной переписке, наличии двери, ограждающей комнату от мест общего пользования и неизбежного столкновения взглядов, “уличных бегах”, не поднадзорных родительской опеке. Следует заметить, что таких возможностей в годы войны в отличие от мирного времени стало больше. Другой вопрос: насколько они были востребованы и отвечали сложившемуся укладу жизни человека того времени?