Энергетический потенциал медиатекста сталкивает дихотомические ощущения потребителя. «В этом несоответствии природной реальности русского ментального пространства и духовных глубин христианского вероучения - тяжёлая мифологическая проблема», - замечает С. А. Глузман [5, с. 42]. Поэтому вполне оправдан тот факт, что в метатексте современных СМИ склонность российского сознания к духовной рефлексии пробуждается и усугубляется техниками сенсорного воздействия, в результате серьёзные социальные проблемы иногда тонут и растворяются в громких и впечатляющих эфирах: ток-шоу «Пусть говорят», «Мужское/ Женское» (Первый канал), «Прямой эфир» (Россия 1), «Лолита» (НТВ) и др.
И. А. Ильин обращал внимание на особую культуру сердца, совести и чувства в России. Наш человек способен сочувствовать без гротесковой сентиментальности, жалеть и радоваться без «карнеговской улыбки» и театральных жестов. «В типической русской душе, - писал другой известный мыслитель Н. А. Бердяев, - есть много простоты и бесхитренности, ей чужда всякая аффектация, всякий взвинченный пафос, всякий аристократический гонор, всякий жест» [2, с. 155]. Не случайно, по итогам исследований [13, с. 241], российский потребитель отказывается положительно воспринимать преувеличенные восторги и клятвы в СМИ, не признаёт стилизации чувств и, соответственно, не верит в подобным образом рекламируемый товар.
III. Сценарные маркёры разворачивают в определённом композиционном режиме ядерные семы культуры. В нарративе пробуждаются когнитивные модели - концепты и архетипы, а также энергетические ресурсы народной души.
Русская классическая литература всегда претендовала на изучение психической реальности человека (Лермонтов, Островский, Лесков, Достоевский, Толстой, Чехов, Пастернак и др.). Композиция русского текста психологична по своей сути, в центре повествования, как правило, оказывается душа - природа человека и многомерная структура личности. Лейтмотивом отечественной литературы выступает тема страдания как необходимости прозрения, лишь грех и плоды от древа познания достаются без усилий, а истина бытия требует внутренних действий и поступков. Авторы медиатекста, очерковых и проблемных материалов, портретных зарисовок имманентно воспроизводят русский психологический роман.
Порывы нашей души становятся предметом рассмотрения разных жанров, например, эссе: «Целую сто раз. Три слова, ради которых можно залезть на крышу и не бояться с неё упасть» (Огонёк. 2015. 25 мая); очерка: «Невостребованный талант. Кто помешал балерине Шелест стать мировой звездой» (АиФ. 2016. 26 февр.); памфлета «А с нами вот что происходит. Поэт Некрасов произнёс фразу, которую можно произносить в России регулярно, в любую эпоху и без малейшего шанса ошибиться:...Бывали хуже времена, но не было подлей» (Новый вторник. 2016. 1 марта); и даже рецептов: «Пирог со смыслом. Когда б вы знали, из какого сора сочиняется весенний тарт на ужин» (Огонёк. 2015. 25 мая. С. 43).
Концептуальные тексты отечественных СМИ повествуют о психологических процессах жизни конкретного человека или нации - познавательных и рефлексивных, эмоциональных и волевых. Авторы медиатекстов тяготеют к рассказу о страданиях, поисках, сомнениях и идентификации своих героев. Так, актриса Валентина Титова признаётся читателям «АиФ»: «А я не хочу себя оценивать - всё-таки более 100 картин за плечами. Каким-то искусствоведам эти роли кажутся мелкими - да ради бога! Всё равно это был путь познания - мира, других людей, более совершенных, нежели я, умных, талантливых. Благодаря кино такой цветник я встретила - с ума можно сойти!» (АиФ. 2016. 24 февр.).
Ввиду неоднозначной современной политической ситуации и отношения в мире к России общность именно национальной судьбы всё чаще обсуждается в информационном пространстве, как в рамках ток-шоу: «Вечер с Владимиром Соловьёвым», «Поединок» (Россия 1); «Право голоса» (ТВЦ) и других, так и в печатных СМИ: «Страна меняется, причём в лучшую сторону. Надо только потерпеть», - говорит известный актёр Константин Лавроненко в материале «Мы открыты миру» (АиФ. 2016. 17 февр.). На страницах «Российской газеты» писатель Захар Прилепин и литературный критик и публицист Лев Пирогов в споре о буржуазности писателей заметили: «В нашей стране столько событий произошло даже за последние десятилетия, что, может быть, в этом плане нам гораздо сложнее, чем другим. Но я вижу, что попытки найти себя, свой путь есть. Процесс идёт! Дай бог, в ходе этого процесса нам бы справиться с многочисленными ошибками прошлого» (Рос. газета. 2016. 4 марта).
Наиболее ярко в современных СМИ проявляют себя следующие архетипические сюжеты:
1. Парадигма «Падения и Восстания» встроена в композиционный рисунок очерковых материалов, в том числе очерковых фрагментов портретного интервью, репортажа, статьи, эссе. Именно архитектоника очерка, идейно-концептуальный сюжет представления фактуры позволяет наиболее адекватно организовать процесс объективации полярных и обострённых экзистенциальных смыслов. Ключевая задача очерка - дать образное представление о людях, включённых в события эпохи, раскрыть сущность и смысл происходящего через внутренний мир героя, показав его жизнь в действии. Очерк обнажает ценности и мировоззрение человека сквозь призму выбора на жизненном пути. Жанр воссоздаёт образную картину действительности, и его публицистическое начало зиждется не только на фактах, принципы очеркового повествования тяготеют к обобщению фактического материала, к типизации реальности. Детализированная ситуация кризиса или катастрофы в жизни народа и конкретной личности, дающая возможность понять этот мир, пройти нелёгкий душевный путь через преодоления препятствий и очиститься от ненужной «шелухи бытия» - концептуальный аспект именно очеркового материала. Очерк «в образной форме исследует закономерности социально-нравственного бытия человека», - отмечает С. Г. Корконосенко [10, с. 164].
Медиагерои странствуют, ищут себя и свою дорогу, верное направление на жизненном пути, одерживают победу и ошибаются, каждый по-своему ощущает пушкинский образ «телеги жизни» в её ценностно-смысловой ипостаси.
Мифологема Пути образует многогранное философско-концептуальное поле современного медиатекста. Путь - универсальный символ судьбы и самореализации. В толковых словарях закреплено одно из значений «пути»: «направление деятельности, развития чего-нибудь, образ действий»1. Конструкт Путь предполагает ситуацию выбора, раскрывает внутренний потенциал личности, демонстрирует её суть, способствует самосовершенствованию человека.
Нравственный выбор между честью и бесстыдством, долгом и себялюбием, горним и дольним, подвигом и трусостью - центральная тема русского нарратива. Так, путь у Н. Гоголя - синоним необъятного. Е. Трубецкой пишет: «Беспредельное - не содержание, а форма национального существования. Чтобы найти Россию, надо преодолеть пространство... В поэзии Гоголя мы находим человека в борьбе с пространством. В этом - основная её стихия, глубоко национальный источник» [16, с. 324]. В произведениях И. Тургенева путь становится символом скитаний в поисках смысла жизни и вечных вопросов бытия: «с самого утра тащимся и никак доехать не можем» Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка / Российская АН; Российский фонд культуры. - 3-е изд., стер. - М.: АЗЪ, 1996. - С. 623. Тургенев И. С. Рудин. Дворянское гнездо. Накануне. - Минск, 1972. - С. 94.; «теперь опять придётся мыкаться по свету» Там же. - С. 83..
Путник - центральная фигура на дороге жизни, ищущая себя в мечтах, делах, страданиях и победах. В пространстве медиатекста человек - действующее лицо. Б. Пастернак настаивал, что человек - «герой постановки, которая называется ``история'' или “исторические существование''. Человек реален и истинен, когда он занят делом. Каждый человек, каждый в отдельности единственен и неповторим. Потому что целый мир заключён в его совести. Потому, что в единстве идеи, в символе находит этот мир своё окончание и завершение» [12, с. 213-214]. В ракурсе указанных национальных акцентов в современном медиатексте предстаёт судьба человека, его поиск самого себя и истины через череду ментальных и эмоциональных событий. Духовный опыт героя интересен как автору медиатекста, так и адресату. Журналист Анна Хвостова в материале «Жизнь - дорога. У каждого человека есть своя мечта» аргументированно замечает: «Одни хотят стать обладателями миллиардов, другие грезят о власти, третьи готовы покорять горные вершины.» (Эффект. 2014. 20 авг. С. 21). Традиционное повествование в СМИ, как правило, структурировано русской Лествицей, которая раскрывает выбор жизненного пути человека, выявляя его подлинность в восхождении и падении: «Долгий путь Солженицына» (Комсомольская правда (далее - КП). 2016. дек.); «Ложный путь к спасению» (КП. 2015. марта); «Анна Семенович: Я прошла непростой путь к успеху» (КП. 2015. 4 нояб.). В интервью «Иногда лучше быть чутким, чем честным» актриса Наталья Портман признаётся: «Как часто - будучи актрисой - я наблюдала восхождение никому не известных художников и падение великих!» (Огонёк. 2015. 25 мая. С. 32). В статье «Мы писали по указке сердца» корреспонденты старейшей региональной газеты «Забайкальский рабочий» рассказывают о трудном пути советских журналистов, которые не только информировали читателей, а выражали «идеи и настроения, витавшие в общественной жизни Забайкалья» (Забайкальский рабочий. 2016. 10 марта. С. 12), высказывали свою позицию в жёсткой атмосфере авторитарной системы и порой в ущерб своей благополучной карьере. «Не все сходило с рук. За бойцовский характер преследовали журналистов ``Забайкальского рабочего'' и за пределами области», - пишет ветеран Тамара Пенягина (Там же. С. 13).
Очерковая логика изложения сюжета «Падения и Восстания» подразумевает преломление фактуры в свете личности героя и позиции автора медиатекста. Важен не факт сам по себе, а его видение, восприятие и интерпретация. Факт сублимирует в образ, либо в систему реальных образов (конкретных персонажей), либо в систему образов-понятий, позволяющих обогатить текст дополнительным «подводным», смысловым уровнем. Образ есть воспроизведение осознанного автором явления с помощью тех или иных материальных средств и знаков.
Так, актуальный медиадискурс о войне рассказывает аудитории о многочисленных героях. Один доброволец из Донбасса воюет, не имея пальцев: «Чтобы вести огонь из автомата, Лёха сначала придумал приспособление из верёвок. А потом научился обходиться без них. Сейчас он овладел навыками ведения огня из автомата Калашникова и ручного гранатомёта. Алексей немногословен. От него не услышишь историй о подвигах, слов ненависти или злобы. Мечтает о мирной жизни» (КП. 2015. 24 июня). Несколько выпусков «Военной программы» А. Сладкова были посвящены добровольцам, «воюющим в Донбассе против украинских карателей», двум донецким комбатам Арсению Павлову и Михаилу Толстых (Военная программа. Россия 1.2015. 4 апр.), ополченцу Олегу Тарутину (Военная программа. Россия 1. 2015. 18 апр.). Журналист, конструируя образ своих героев (одни - простые работяги, другой - врач «Скорой помощи» с 25-летним стажем), подчёркивает их самоотверженность. В лексико-семантическое поле образной системы включены такие качества как смелость, мужество, обострённое чувство справедливости и ответственности перед своими подчинёнными и мирными жителями. В подобных материалах проявляет себя художественное начало очерка, создающее убедительную картину действительности, характеры и явления типизируются, появляются обобщённые персонажи эпохальных событий, и текст перерастает в зрелищное и масштабное произведение. Специфика журналистского текста в совокупности с имманентной репрезентацией культурных кодов позволяет поддерживать национальную аксиому: «В Русской истории были святые и предатели, герои и преступники, творцы и обыватели, единственное, кого там не было - это правых и виноватых» [5, с. 325].
2. Сюжет «Масленицы» структурирует доминирующую медиатопику, демонстрирует проблематику информационных потоков, обуславливает содержание гедонистических текстов. «Масленица» не только воспроизводит особенности нашей смеховой культуры, но и отражает игровую парадигму мышления автора. Концептуальное поле Масленицы является частью карнавальной смеховой культуры России, объединяющей традиционные знаки «света и тьмы» и подчёркивающей дихотомию русской жизни, в нашей душе удивительным образом уживаются и поп и скоморох. Карнавальное пространство в русской литературе замкнуто на веселии, игре, плясках, шутках и сквернословии, как, например, в «Чертогоне» Н. Лескова и «Бесприданнице» А. Островского. В весёлом круге Лариса Огудалова бьётся как птица в клетке.
Современные авторы медиатекста часто стремятся уйти из со-бытия в со-блазн («блажь-дурь»). Масленица медиатекста проявляется в увлекательной сюжетной канве с весёлой относительностью предметов, в обилии масок и лиц, в анархической силе вольного языка, в подробном описании шумного беспорядка жизни, где стёрты границы между добром и злом. Телевизионный эфир предлагает аудитории многочисленные масленичные форматы: «Вечерний Ургант», «Давай поженимся», «Подмосковные вечера» (Первый канал); «Кривое зеркало» (Россия 1); «Женская лига: парни, деньги, любовь» (ТНТ) и т. д. Карнавал затягивается, становится постоянным явлением, отодвигая на периферию некарнавальные формы жизни.
В креативном царстве Масленицы разграничение Нормы и Ненормы, подлинного и ложного, красоты и безобразия теряет свою чёткость: «Урулюнгуй тонет в бухле» (Вечорка. 2014. 14 июня), «Чита.ру легло под ИТАРТАСС» (Вечорка. 2015. 30 окт.); «Проблема бабла и зла» (Мужской журнал GQ. 2011. 24 февр.) - интервью с обилием низовой лексики. Сегодня популярны также провокационные рекламные слоганы и картинки: «Сосёт за копейки (Пылесос LG); «Дура ты! И коза твоя - дура» (банк «Империал»); «Не будь лохом, оденься в ГУМе»; «Отдамся за копейки» (Эльдорадо); «Оближи шары» (Якитория. Японская кухня). Отсутствие и попирание табу и запретов опускает текстовое пространство до уровня чистейшей физиологии. Процесс создания медиатекста перерастает в «оргию творчества». М. Бахтин писал: «Игра - это мир-перевёртыш, инобытие, где жизнь разыгрывает другую свободную (вольную) форму своего существования» [1, с. 263].
3. Актуальным и востребованным стал также нарратив «Восток - Запад», в рамках которого своеобразие нашей жизни осознаётся, в первую очередь, через антитезу Западу. Пробуждаются известные идеи русской литературы (Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Достоевский, Пастернак и др.) о том, что «пропагандируемое западное пространство освоено, но останется всегда чуждым русскому человеку» [8, с. 85]. В тургеневском романе «Дворянское гнездо» смысл национальной русской судьбы раскрывается оппозицией Запад - Россия. Европейское образование и воспитание не повлияли на душу Фёдора Лаврецкого. В другом известном романе И. Гончарова европейский герой Штольц противопоставлен национальному типу Обломова, который живёт в мифологически-событийном времени, когда и «конца нет и смерти нет» [Там же. С. 97].
Жизнеутверждающее освоение собственной самобытности с одновременным жёстким противопоставлением чужому и западному - популярная когнитивная точка отсчёта многочисленных медиаматериалов разных каналов коммуникации: «Мне нравилось быть пышкой. Наталья Крачковская славе, кино, любви: Это на Западе актёры хорошо устроены, им живётся легко - с их налаженным бытом. А я обычная» (АиФ. 2016. 3 марта); «Запад выбрал Россию в роли врага всерьёз и надолго» (КП. 2015. 1 июля); «Запад в тревоге и ревности» (КП. 2015. 12 мая); «И вновь холодная? Совсем недавно, выступая в Мюнхене, от «скатывания в новую холодную войну» между Россией и Западом предостерёг премьер Д. Медведев. А может, мы действительно в эту войну уже скатились?» (АиФ. 2016. 5 марта); «Запад рискует получить шахматной доской по ушам» (Аргументы Недели. 2015. 11 июня) и др. Современный медиатекст отличает высокая номинативная плотность лексики с отрицательными коннотациями в отношении к Западу: чёрный список Запада, страны Запада негласно поддерживают терроризм, Запад нарушает свободы СМИ, ловкие дельцы Запада, европейские задворки, аморальный/циничный/ агрессивный/ тлетворный Запад Результаты случайной (вероятностной) выборки 20152016 гг.: Российская газета, Взгляда, Аргументы Недели, Комсомольская правда, Аргументы и факты. и т. д.