МАРКСИСТСКИЕ СТРАДАНИЯ РОССИЙСКОЙ МЕНТАЛЬНОСТИ
Владимир Прохорович Булдаков
Доктор исторических наук, главный научный сотрудник
Института российской истории РАН
Аннотация
Автор концентрируется на особенностях рецепции российской интеллигенцией взглядов К. Маркса. Показано, что в этом сыграла решающую роль не теория, а утопическая часть (коммунизм) его учения. На это наиболее остро реагировали представители интеллигенции. Первоначально это были народники, надеющиеся, что Россия избежит «ужасов капитализма». Затем их сменили люди, рассчитывающие на «спасительную роль» экономического прогресса. Их сменили социал-демократические доктринеры. Показано, что каждому направлению российского марксизма соответствовал определенный тип психической рецепции. В конечном счете российская революция произошла не по Марксу, а по законам социально-бунтарской синергетики. Это не помешало победившим большевикам внедрить в сознание масс марксистский образ советской действительности. маркс интеллигенция марксизм советский
Ключевые слова: Марксизм, ментальность, К. Маркс, Россия, В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, А. А. Богданов (Малиновский), П. Б. Струве, Н. А. Бердяев, И. В. Сталин.
Annotation
The author focuses on the peculiarities of the reception of Marx's views by the Russian intelligentsia. It is shown that not the theory, but rather the utopian part (communism) of his teaching played a decisive role in this. It was the most sensitive members of the intelligentsia. Originally they were populists hoping that Russia would avoid the “horrors of capitalism.” Then they were replaced by people counting on the “saving role” of economic progress. At last both were substituted by social democratic doctrinaires. It is shown that each trend of Russian Marxism corresponded to a certain type of mental reception. Ultimately, the Russian revolution took place according not to Marx, but to the social-rebellious synergy. This did not prevent the victorious Bolsheviks from introducing the Marxist image of Soviet reality into the minds of the masses.
Keywords: Marxism, mentality, Marx, Russia, V. I. Lenin, L. D. Trotsky, A. A. Bogdanov (Malinovsky), P. B. Struve, N. A. Berdyaev, I. V. Stalin.
Основная часть
Среди многочисленных юбилеев прошлого и нынешнего годов как-то затерялась одна многозначительная дата -- 200-летие Карла Маркса. А зря! Некогда Ленин заметил, что Россия «выстрадала марксизм». Сегодня это высказывание выглядит злой иронией: мы все еще «страдаем» от марксизма, точнее, его вульгаризированного подобия. Дело вовсе не в коммунистах. Парадокс (обычный для истории идей) в том, что даже застарелые «антимарксисты» остаются в тисках «марксистского» образа мыслей.
Марксизм больше чем учение. В данном случае речь пойдет не о его «достоинствах» и «недостатках» -- этим и без того занимались и занимаются более столетия. Важнее другое. «Чтобы понять силу политических мифологий, заполнивших собой ХХ столетие, надо вернуться ко времени их зарождения или хотя бы молодости: только так мы можем составить представление об их былом блеске... Следует не столько разбирать свалку мертвых идей, сколько обратиться к тем страстям, которые придавали им силу», -- отмечал Ф. Фюре. Всякая эпоха порождала и порождает свой набор интеллектуальных пристрастий. По мнению Фюре, «из всех страстей, разрывавших вскормившую их грудь современной демократии, самая мощная -- ненависть к буржуазии» (Фюре, 1998: 18, 21). Люди легко поддаются непреложным «истинам», впадают в квазирелигиозные соблазны, упорствуют в догмах, однако с трудом разбираются в истоках былого ослепления и отупения. Проще ненавидеть -- особенно во времена, располагающие к этому.
Вскормить сфокусированную ненависть к «чужому» помог Карл Маркс. Свой главный труд -- «Капитал» -- он считал самым страшным снарядом, когда-либо пущенным в голову буржуа. С этим трудно не согласиться. Страсть отрицания способна бесконечно возрождаться в новых поколениях -- подчас в неожиданных формах.
Сам по себе марксизм как теория ни плох, ни хорош -- в иные времена он мог остаться одним из памятников человеческой мысли. Однако он стал подобием светской религии или религиозной схизмы, демонстративно отвергая основы и Ветхого, и Нового заветов. Во имя чего? Во имя страстного -- религиозного по существу -- бунта против не оправдавших надежд старых богов. И этот феномен был подготовлен всей «антирелигиозной» эпохой Просвещения.
Этому были свои -- социопсихологические, а не просто «материальные» предпосылки. Во времена латентно нарастающей нестабильности внутри «застойных» систем личности диссипативного склада рвутся на поиск «своих» богов, точнее, идолов. Маркс предугадал появление невиданного ранее объекта поклонения -- заземленного божества, именуемого пролетариатом. Однако этот общеевропейский феномен, вызванный прогрессом индустриализма, почему-то особенно заметно сказался на периферии капитализма -- в «аграрной» России, волей-неволей становившейся промышленной.
В наше время не верят в кризисное состояние предреволюционной России только замшелые конспирологи (включая бывших «марксологов» и преподавателей «научного коммунизма»). Всякая революция имеет свои духовные предпосылки. Принято считать, что Английская революция была связана со своеобразным прочтением Библии, Французскую подготовили радикальные последователи просветителей, призвавшие «раздавить гадину» -- католическую церковь (в том числе с помощью вызывающей обрядности). В основу революции в России было положено учение Маркса, по-своему -- с яростью неофитов -- интерпретированное в духе тотального разрыва с «империалистическим» прошлым.
Возникает вопрос: почему такое случилось? Хотя о Марксе и марксизме написаны тысячи томов, вопрос, почему учение именно этого немецкого мыслителя имело невероятный успех именно в нелюбимой им России, остается без вразумительного ответа.
Бесполезно и нелепо сводить исторический процесс к рациональному воспроизводству или извлечению из прошлого «полезных» идей и идеологий. Слабые людские умы не умеют адекватно переводить язык гениев -- мешают факторы, смущающие человеческое сознание. Иногда -- чрезмерно.
Вторжение марксизма в Россию не случайно совпало с общеевропейской технологической революцией; наиболее ощутимой и психически действенной ее частью стала революция информационная. Потребность людей в вере многократно возросла -- ощущение тотальной нестабильности взывало к новым, при этом наукообразным утопиям. «Социальная философия Маркса была вызвана к жизни громадною массою противоречий, в которых запуталось современное ему человечество в сфере познания самого себя, своей общественной природы» (Богданов, 2016: 272), -- к такому заключению придет выдающийся (тоже марксистский) ум своего времени А. А. Богданов (Малиновский). Можно предположить, что русской интеллигенции in corpore пришлось пережить нечто изоморфное былым переживаниям Маркса.
Будущий изобретатель «научного социализма», несомненно, был диссипативным пассионарием, остро ощущавшим потребность в «своей» вере. В 1837 г. выпускник гимназии Карл Генрих Маркс написал сочинение «Единение верующих с Христом по Евангелию от Иоанна». Возможно, его уже тогда особо волновала проблема рецепции веры, что характерно для амбициозных претендентов на внедрение «истины». Будучи оптимистом, как и полагалось в век Просвещения, он жаждал соответственной веры, надеясь (пока) обрести ее в христианстве. Не исключено, что за этим таилось подсознательное стремление порвать с духом «застойного» талмудизма (он происходил из семьи потомственных раввинов), от которого с большим трудом открещивался его отец-адвокат, сумевший перейти в лютеранство лишь после смерти матери -- ортодоксальной иудейки. Прежде чем стать новым «мессией», следовало убить старых богов в самом себе.
Возможно, эпистемологические корни марксизма еще глубже. Согласно Р. Нисбету, «именно в христианстве, в результате судьбоносного союза иудейской и эллинской мысли, идея прогресса получила ту форму и содержание, которым суждено было войти в мир современности: видение человечества, находящегося в необходимом поступательном движении, переходящем от этапа к этапу, от примитивного прошлого к светлому будущему, и весь этот процесс является реализацией изначального плана Провидения». При этом в даже эпоху Просвещения «идея прогресса сохраняла тесную и глубокую связь с христианством», а в XIX в. находились десятки авторов, готовых сделать из христианства или его суррогата «краеугольный камень своей веры в прогресс» (Нисбет, 2007: 527). Возможно, так и было: всякие верования и идеи бесконечно переплетаются, а агрегированные людские «догадки» словно дожидаются своего «пророка».
Как бы то ни было, в напряженной интеллектуальной атмосфере XIX в. из пассионарного выкреста вряд ли мог выйти примерный христианин. Скорее мог получиться ниспровергатель всех и всяческих богов.
Марксизм в исходных установках превратно религиозен. На место страдающего бога в нем поставлен «угнетенный пролетариат» -- новый мессия, который, как ожидалось, революционным путем из «последних станет первым». В пролетарском интернационализме, как и в христианстве, «нет ни эллина, ни иудея». Но солидарность достигалась не братской любовью, а насилием против «насильников». Как ни парадоксально, идеология прогресса вступала в период социально утопического существования, «диктатура разума» превращалась в диктатуру идеи.
То, что «научная доктрина» Маркса религиозна по структуре, одним из первых подметил С. Н. Булгаков, выходец из священнической семьи, также ринувшийся на поиски новой веры, но не сумевший укрепиться в ней и ставший в конечном счете православным священником. Его критика Маркса выглядит несколько однобокой. Он осуждал, по преимуществу, антигуманный атеизм нового учения, не замечая или не решаясь признавать в нем черты нового верования, по-своему предугадавшего устремления грядущей эпохи. Между тем революционный прогрессизм Маркса в эпоху «больших ожиданий» подпитывался милленаристской верой в тысячелетнее царство коммунизма. Тогдашний капитализм казался земным исчадием ада, которому в сознании и душах людей могла противостоять только его полная противоположность.
Бывают времена, когда даже самые трезвые умы словно впадают в ослепление, выдаваемое за «просветление», а затем следуют инерции «случайного» выбора. Некоторые из них принимаются упорно доказывать правоту своего «судьбоносного» решения. Легче всего это удается тогда, когда формально-логическую аргументацию незримо подпирает утопия. «Мы должны констатировать, -- писал Булгаков в 1906 г., -- что наиболее глубокое, определяющее влияние Маркса на социалистическое движение в Германии, а позднее и в других странах, проявилось не столько в его политической и экономической программе, сколько в общем религиозно-философском облике» (Булгаков, 1990: 338). Действительно, доктор Маркс, начавший как революционный романтик, все силы бросил на главный труд своей жизни -- «Капитал» -- сочинение дотошное, претендующее на всеохватность. При этом обличение капиталистической действительности производило поистине завораживающий эффект. Такое обычно относится к области философии чуда.
Парадоксально, но Маркс был переведен в первую очередь в России -- при этом отнюдь не марксистами, а народниками. Разоблачение ужасов эксплуатации пролетариата оказалось выгодно людям, рассчитывающим избежать «зловредного» капитализма. Для них марксизм был полезным заблуждением или своевременной подсказкой. Один из ортодоксальных современников-марксистов заметил, что «социальная функция идеологии и состоит в том, чтобы создать... “мечту”, разукрасить ее, сделать богатой, сложной, со многими “щупальцами”, проникающими в мозг и душу внушаемого» (Юшкевич, 1912: 18). С другой стороны, Маркс увлекал и тех, кому не нравилась крестьянофильская сентиментальность народничества, расплывчатость его программных установок.
Всякую утопию обычно выдавливает из сознания другая утопия. Без социально-утопического компонента своей теории Маркс остался бы рядовым экономистом эпохи. Вместе с тем он был человеком потрясающей работоспособности и выдающейся эрудиции. Это позволяло имплицитно и эксплицитно заимствовать те или иные нужные идеи и теории, включая яростно опровергаемые. Так, трудовую теорию стоимости -- ядро его социально-революционной философии -- создал не он, а Д. Риккардо. Поэтому не случайно, что еще до первого русского перевода, осуществленного народниками, в России появился «катедер-марксист» -- Н. И. Зибер (1844-1888), автор диссертации, превратившейся в книгу «Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественноэкономических исследованиях» (защита диссертации состоялась в 1871 г., а книга вышла в 1897 г., уже после смерти автора). Он настаивал, что «теория происхождения чистого дохода, или прибавочной ценности, в связи с общей теориею ценности, представляет ядро всего сочинения “Капитал”, дальнейшее содержание которого является не более как развитием деталей и усложнений той и другой» (Зибер, 1937: 303). Зибер пропагандировал идеи первого тома «Капитала», однако в третьем Маркс «опроверг» самого себя: прибыль привязана к рыночной конъюнктуре. Время показало, что наукоемкие производства вообще снимают проблему эксплуатации труда -- уместнее говорить об «эксплуатации мозгов».
Чтобы соединить утопию с наукой, требовался «характер». «Характерной особенностью натур диктаторского типа является их прямолинейное и довольно бесцеремонное отношение к человеческой индивидуальности, люди превращаются для них как бы в алгебраические знаки, предназначенные быть средством для тех или иных, хотя бы весьма возвышенных, целей или объектом для более или менее энергичного, хотя бы и самого благожелательного, воздействия, -- отмечал Булгаков. -- В области теории черта эта выразится... в игнорировании проблемы индивидуальности» (Булгаков, 1990: 314). Тогдашнего среднего российского интеллигента отталкивал взгляд на личность как на чисто количественную величину. Однако на начальном этапе становления массового общества появление подобного взгляда неизбежно.