Феномен Ленина мог и не состояться, не разразись Первая мировая война. Будущий вождь «воскрес» из эмигрантского небытия на волне солдатского бунта. К Марксу это имело весьма отдаленное отношение. Оболенский вновь увидел Ленина спустя много лет, «когда в 1917 году он произносил отвратительно-демагогическую речь с балкона особняка Кшесинской» (Оболенский, 2017: 237). Однако слушатели выхватывали из его речей невероятный заряд ненависти, передаваемый, что примечательно, деловым, обыденным тоном. Ими двигала не столько ненависть к призрачной буржуазии, сколько напор внутренней агрессии, аккумулированной буржуазным прогрессом.
Сегодня очевидно, что в России провалились и марксисты, и народники, и осторожные либералы -- так бывает со всеми доктринерами в переломное время. Разъяренные и раздраженные позитивисты исходили из единственной видимой тенденции общественного развития, тогда как траектория движения истории всегда складывается из болезненного переплетения прорывов и откатов, прозрений и заблуждений, «торжества разума» и «рева племени». Но тогда люди не верили в возможность попятных движений, не сознавая, что человек по своей природе «прогрессист» ровно в той степени, которая позволяет ему чувствовать себя комфортно внутри привычной традиции. Они по-манихейски разделяли общественное сознание на прогрессивное и реакционное. Между тем человек обречен на существование внутри традиции, задающей смыслы истории вопреки любым идеологам.
Лидеры революции привносили в массовое движение нерассуждающую подражательность. Она соединялась со стадным духом возбужденных толп. Квазирелигиозное вторжение марксизма в Россию было не одномоментным актом, а волнообразным процессом (Булдаков, 2009). Моменты утопической психопатии были особенно заметны в 1917 г. Им были подвержены скученные, малообразованные, духовно нивелированные тяжелым и изнурительным физическим трудом и, главное, бесперспективностью привычного бытия социальные низы. Именно в это время аристократка А. М. Коллонтай на митинге-концерте легко переплюнула «благоразумных» ораторов. «Товарищи, -- возопила она с трибуны, -- <...> вам твердят ежедневно: солдаты -- в окопы, рабочие -- к станкам!.. А буржуазия? А помещики?.. Помещики -- на покой в свои усадьбы! А буржуазия -- к своим награбленным сундукам!..» (Суханов, 1991: 97). По-видимому, лозунг «Грабь награбленное!» (парафраз марксистского «экспроприация экспроприаторов») не изобрел Ленин -- он рождался стихийно. Уловив это, Ленин призывал «учиться у масс». Сходным образом Троцкий зажигал аудиторию призывами о дележе имущества, вплоть до шуб и сапог, заставлял толпу клясться, что она пойдет на любые жертвы ради идеала мира и тотальной уравниловки (Суханов, 1992: 292-293). Такую манеру копировали очень многие -- и не только рядовые большевики и анархо-синдикалисты.
Все это тоже было замечено. «Русские бунтари 1917 года выступили под знаменем марксизма, но их тактика и даже ближайшая их программа вовсе не совпадала с идеями научного социализма: они предали забвению все предпосылки социального историзма и, подобно Бакунину, опираясь на темные непросвещенные массы, стремились ввергнуть страну во все случайности анархии со странную надеждою выплыть в океане бушующего строя “без руля и без ветрил”...» (Чулков, 2017: 29). Сегодня, когда исследователи изучают возможности «нелинейного прогнозирования», сентенции Чулкова кажутся наивными. Ленин мог до бесконечности заклинать, что «учение Маркса всесильно, потому что верно», но в 1917 г. он действовал по законам социально-революционной синергетики -- сложноорганизованная система возрождается в результате тотальной перетряски.
Кстати сказать, большевистское руководство в 1917 г. было много догматичнее Ленина, склоняясь порой к наиболее примитивной интерпретации Маркса. То ли по иронии истории, то ли по намеку судьбы руководящая роль на VI съезде большевистской партии в отсутствие Ленина досталась Сталину. Трудно вообразить, что творилось в мозгах будущего диктатора, но тогда этот вечно выжидающий человек провалился в роли теоретика. Набившие оскомину высказывания («война продолжается, экономическая разруха растет, революция продолжается, получая все более социалистический характер», а потому «именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму») (Шестой съезд РСДРП (большевиков), 1958: 111, 143, 250), никак не устраивали делегатов, надеявшихся (по Марксу) на помощь мировой революции.
Куда более гибко подгонял идеи Маркса к России Троцкий. «Марксизм считает себя сознательным выражением бессознательного процесса, -- утверждал он. --...Высшее теоретическое сознание эпохи сливается... с непосредственным действием наиболее... удаленных от теории угнетенных масс. Творческое соединение сознания с бессознательным есть то, что называют обычно вдохновением. Революция есть неистовое вдохновение истории» (Троцкий, 1990: 56).
Уже после революции Бердяев отмечал такие религиозные черты марксизма: «строгая догматическая система, несмотря на практическую гибкость, разделение на ортодоксию и ересь, неизменяемость философии науки, священное писание Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, которое. не может быть. подвергнуто сомнению; разделение мира на две части -- верующих -- верных и неверующих -- неверных; иерархически организованная коммунистическая церковь с директивами сверху;...тоталитаризм, свойственный лишь религиям; фанатизм верующих; отлучение и расстрел еретиков; недопущение секуляризации внутри коллектива верующих; признание первородного греха (эксплуатации)» (Бердяев, 1990: 305). Действительно, большевикам (как некогда народникам) марксизм помог придать старому строю инфернальные черты, социальному насилию -- сакрально-жертвенное качество, а его революционным плодам -- облик «великого свершения». Массам, в свою очередь, марксизм позволил сформировать образ врага -- аналога нечистой силы в лице «буржуазии», а затем «мирового империализма».
Время способно вылечить от ментальных болезней смутных времен, хотя далеко не всех и не в полной мере. Со временем «прогрессист» Струве несколько прозрел -- талант не спрячешь. Он писал, что Октябрьскую революцию следовало бы сравнивать со Смутой XVII в. (Струве, 1921: 32-33). Стоит прислушаться и к его сподвижнику С. Л. Франку, полагавшему, что «русская революция по своему основному, подземному социальному существу есть восстание крестьянства, победоносная и до конца осуществленная всероссийская пугачевщина» (Франк, 1972: 8). Русской революцией управляла синергетика традиционного бунтарства. Но в эту простую истину трудно поверить, ибо несколько поколений исследователей мыслили во все той же «про- грессистской» парадигме.
Как бы то ни было, сделавшись подобием светской религии, марксизм стал неуязвим для чисто научной критики. В результате все исследователи уже более 100 лет разделяют Маркса-экономиста и Маркса-утописта, искренне или ханжески восхищаясь первым и смущенно опуская глаза перед вторым. Всякая вера или может иссякнуть под влиянием жизненных обстоятельств, или окажется вытесненной другой верой. Идеологам марксизма со временем суждено было измельчать. В советское время они превратились в беспомощных «попов марксистского прихода», неспособных бороться за души верующих. Но времена меняются. И потому лидер КПРФ Г. А. Зюганов не без успеха твердит, что первым коммунистом был Иисус Христос, а «Моральный кодекс строителя коммунизма» -- своего рода развитие Нагорной проповеди. На деле в изначальном марксистском этосе не было ни грана гуманистического солидаризма, да и «интернационалист» Маркс оставался не только европейским гегемонистом, но и немецким националистом. Марксизм-то мельчает, но реактивируется. Во всяком случае, учение Маркса не помогло германским социалистам и коммунистам противостоять ни германскому милитаризму, ни примордиалистским силам национализма, обернувшимся нацизмом. Идеи слабы перед разгулом человеческих страстей, всякий раз оживающих в переломные моменты истории. Но они способны провоцировать такие страсти.
Давно отвергнутый теоретически марксизм оказался живуч. Почему? Ответ надо искать не только в особенностях доктрины, а в специфике мировосприятия людей той или иной эпохи. Давно подмечено, что европейская историософская традиция эпистемологически базируется на рационализме, формы которого, в свою очередь, эволюционируют от признания абсолютности «высшего» знания через его комментарий (Фуко, 1977). Отсюда непреходящая исследовательская склонность к позитивизму и эмпиризму. Это заметно и в наше время в России -- отсюда, в частности, рецидивы экономического детерминизма. Попросту говоря, марксизмом может соблазниться и ученый-схоласт, и обыватель, твердо уверенный, что завтра будет лучше, чем вчера. Неслучайно И. В. Сталин в свое время столь старательно манипулировал с плановыми показателями пятилеток строителей социализма. И эту эстафету подхватил Н. С. Хрущев, вздумавший к 1980 г. допрыгнуть до вожделенного коммунизма. Причем провал его затеи ничуть не поколебал веры в марксизм. Напротив, неудача была отнесена к разряду персональных нелепостей.
Вопрос о живучести марксизма в СССР не следует сводить к насильственному навязыванию или конформистскому восприятию «монистического» взгляда на историю. Советский «марксизм» вырос из «чуда» революции. Ситуацию можно сопоставить с изумлением людей, сотворивших то, что по прежним представлениям казалось невероятным. В связи с этим уверовать в непорочность марксистского учения было нетрудно.
Нет ничего удивительного в том, что когда в Западной Европе марксизм обернулся социал-демократией, в России он был воспринят в качестве тотальной антитезы всему «чужому». Именно такое понимание Маркса было усвоено большевизмом; пресловутая «диалектика» позволяла небрежно игнорировать стороны учения, которые не согласовались с эмпирикой. Наука в сочетании с утопией открывает бесконечные возможности для самообмана. Аморфность российского общества, слабость реальных гражданских структур, своего рода «когнитивное рабство» элит придали большевистской революции и последовавшей за ней Гражданской войне отнюдь не марксистский характер.
Вместе с тем марксизм обладает еще одной особенностью. Так называемая «формационная теория» дает человеку ограниченных способностей шанс почувствовать себя «всезнайкой». Используя эту психологическую зависимость, можно изменить не только образ мысли, но и поведенческие установки целых поколений. «Избавляясь от марксизма-ленинизма, они думали, что избавляются от самого Маркса. Но это не так-то просто. Выпроводишь Маркса в дверь, а он грозит пролезть в окно, -- отмечает И. Валлерстайн. -- Ибо Маркс не исчерпал своего политического значения и своего интеллектуального потенциала (как раз наоборот)» (Валлерстайн, 2018: 210).
Это справедливо. Марксизм как радикально-утопическая доктрина, способная мимикрировать соответственно меняющейся действительности, неистребим -- тем более что современность, словно в насмешку, дает людям и образование, и время для размышления, и пищу для недовольства, лишая их при этом онтологического выбора.
Литература
1. Богданов А. А. (2016). Из психологии общества. Изд. 3-е. М.: ЛЕНАНД.
2. Богданов А. А. (2012). Приключения одной философской школы: Полемические заметки о Г. В. Плеханове и его школе. Изд. 2-е. М.: URSS, ЛИБРОКОМ.
3. Булгаков С. Н. (1990). Карл Маркс как религиозный тип (Его отношение к религии человекобожия Л. Фейербаха) // Булгаков С. Н. Философия хозяйства. М.: Наука.
4. Булдаков В. П. (2009). Вторжение марксизма в Россию: Акт первый // Леонид Михайлович Иванов. Личность и научное наследие историка. Сборник статей к 100-летию со дня рождения. М.: РОССПЭН. С. 182-200.
5. Булдаков В. П. (2010). Красная смута, природа и последствия революционного насилия. М.: РОССПЭН.
6. Булдаков В. П. (2001). Похожий на монтера человек. Ленин как маг-повелитель перепуганных людей // Независимая газета. 26 апреля.
7. Валлерстайн И. (2018). После либерализма. М.: URSS: Ленанд.
8. Гиппиус З. Н. (2016). «Православный» Струве // Консерватизм: pro et contra. Антология / Сост., вступ. статья, коммент. А. Я. Кожурина; ред. предисл. А. А. Синицына. СПб.: РХГА. Зибер Н. И. (1937). Давид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-экономических исследованиях. М.: Соцэкгиз.
9. Нисбет Р. (2007). Прогресс: история идеи. М.: ИРИ СЭН.
10. Оболенский В. А. (2017). Моя жизнь и мои современники: Воспоминания. 1869-1920: в 2 т. Т. 1. М.: Кучково поле; Ретроспектива.
11. Струве П. (1921). Размышления о русской революции. София: Российско-болгарское книгоиздательство.
12. Суханов Н. Н. (1991). Записки о революции. Т. 2. М.: Издательство политической литературы. Тахотский [Троцкий] Л. (1906). Господин Петр Струве в политике. СПб.: Новый мир. Троцкий Л. Д. (1990). Моя жизнь. Т. 2. М.: Книга.
13. Чулков Г. И. (1917). Михаил Бакунин и бунтари 1917 года. М.: Московская просветительская комиссия.
14. Чулков Г. И. (1999). Годы странствий. М.: Эллис Лак.
15. Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. 1958. М.: Политиздат. Франк С. (1972). По ту сторону «правого» и «левого». Париж: YMCA-press.
16. Фуко М. (1977). Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. М.: Прогресс.
17. Фюре Ф. (1998). Прошлое одной иллюзии. М.: Ad Marginem.
18. Юшкевич П. С. (1912). Мировоззрение и мировоззрения (очерки и характеристики). СПб.: Карбасников.