Российские народники не случайно ухватились за Маркса. Он подтверждал, что Россия должна любым способом избежать пролетаризации крестьянства. Эта логика находила адептов. Экс-марксист князь В. А. Оболенский указал на по-своему типичный народнический психотип. Так, доктор Д. Н. Жбанков, известный медик, был воспитан на О. Конте, Г. Спенсере, Ч. Дарвине, с одной стороны, Д. И. Писареве и Н. А. Добролюбове -- с другой. Все они считались непогрешимыми. «Столь же непогрешимыми он [Жбанков] считал и свои собственные народнические взгляды, -- свидетельствовал Оболенский. -- Тупая <...> принципиальность этого человека иногда принимала совершенно нелепые формы. Так, например, он считал предосудительным заботиться о своей внешности.» Еще одна характерна деталь: «Будучи членом всех Пироговских съездов врачей, Жбанков всегда выступал на них с трафаретными речами, в которых требовал отмены винной монополии, телесных наказаний и проводил соответствующие резолюции» (Оболенский, 2017: 210). В общем, Жбанков искренне боролся против конкретных «ужасов капитализма». И на эти поступки его вдохновляло народничество.
Однако пришло время не просто обличительной критики существующих порядков, но и рассудочного, наукообразно-позитивистского бунтарства против властей. Требовался «не бог, не царь и не герой». Следовало ориентироваться на массы. В России опыт интеллигентского поклонения людской массе уже имелся. Народники рассчитывали на общинный коллективизм. Вера в него иссякала. Настала пора переключаться на коллективиста иного рода -- промышленный пролетариат.
Российский капитализм не только разорял деревню, но и делал заметные успехи. «Из своих наблюдений над русской деревней я все больше убеждался в правильности марксистских прогнозов в отношении России, -- признавался Оболенский. -- <...> Я усвоил марксистскую уверенность в том, что Россия, чтобы стать страной социализма, должна предварительно пройти через фазу развития капиталистического прогресса индустриального и сельскохозяйственного и что переход крестьян от общинного к частному землевладению не только влечет за собой повышение культуры, но и в конечном счете приближает Россию к социалистическому строю». Впрочем, Оболенский не считал себя правоверным марксистом, поскольку «никогда не мог признать эволюцию форм производства единственным фактором эволюции человеческих отношений и человеческих идей, как это утверждали марксисты». Оболенский действительно «не принадлежал к типу людей, взгляды которых создаются из увлечения отвлеченными теориями и доктринами». В нем не было идейной стадности разночинцев. Он не страдал умозрительностью, по его собственному признанию, «был плохим “идеологом”», не склонным «видеть в пролетариате какого-то избранника экономического процесса, которому предстояло вести остальное человечество в царство Свободы и Справедливости» (Оболенский, 2017: 221-222). Для него марксизм, как и для многих интеллигентов 1900-х гг., был идейной модой. Да и «служить прогрессу», строго говоря, куда комфортнее, чем «служить народу».
Доктрина Маркса стала духовным искушением для всякого разочарованного в народничестве российского идеалиста. «Социологию Маркса я принял в те годы целиком и совершенно уверовал в пролетариат как строителя будущей цивилизации, -- признавался поэт Г. И. Чулков. -- Нравилась стройность системы, казалась убедительной начертанная Марксом схема классовой борьбы... Самая фатальность исторического процесса, неуклонно идущего к коллективизму, внушала тот оптимизм, которого так недоставало серой и унылой действительности» (Чулков, 1999: 32).
В наше время в предреволюционный застой почему-то не верят даже люди, пережившие застой брежневский. Чулков не случайно превратился в «мистического анархиста», когда народилось поколение марксистских догматиков от политики. Видный экс-марксист Н. А. Бердяев признавался: «...В марксизме меня более всего пленил историософический размах, широта мировых перспектив. Марксизм конца 90-х годов был, несомненно, процессом европеизации русской интеллигенции, приобщением ее к западным течениям, выходом на большой простор» (Бердяев, 1991: 118). Однако скоро ортодоксальные марксисты ударились в схоластику -- это отвращало.
До 1900-х гг. в России Маркса в политической социал-демократической интерпретации почти знали; идеи «пионера русского марксизма» Г. В. Плеханова из-за границы доходили с трудом. Общественную значимость марксистские идеи приобрели лишь в связи с появлением в 1894 г. книги П. Б. Струве «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». Строго говоря, вызвала настоящий фурор ее заключительная фраза: «Признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму». Не будь этой фразы, 24-летний критик народничества вряд ли сделал бы себе имя. С этого момента в России развернулась поистине фантасмагоричная борьба «за Маркса», с одной стороны, «против Маркса» -- с другой. Позднее, после выхода книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», А. А. Богданов, ставший к тому времени «эмпириомонистом», выразил надежду, что «когда-нибудь найдется историк, который напишет сравнительный анализ стратегии и тактики в войне идеологий, а может и философ-поэт, который в широком, социальном масштабе изобразит “Метаморфозы” борющихся идей.» (Богданов, 2010: 142).
Это сомнительно. Трудно представить, что кому-то захочется продираться сквозь дебри тогдашней схоластики и немногих прозрений, густо опутанных паутиной взаимных «обличений». Достаточно сказать, что сам Богданов, полемизируя с Плехановым, противопоставлял ему. Бельтова (псевдоним того же Плеханова) (Богданов, 2012: 17-18).
На этом фоне и набирала известность фигура Петра Струве. Начав как социал-демократ, сочинивший манифест 1-го съезда РСДРП, он со временем превратился в ведущего автора этапных для либеральной идеологии сборников «Проблемы идеализма» (1903), «Вехи» (1909), «Из глубины» (1918). Этот человек, не лишенный черт природного вундеркинда, со временем вырос в настоящего enfant terrible русского либерализма. Его метало из стороны в сторону, пока не занесло правее кадетов. Впрочем, «Вехи», к которым он приложил руку, Богданов назвал «сборником поумневших под кнутом реакции русских либералов» (Богданов, 2010: 143).
Чрезвычайно едкую оценку П. Б. Струве дал Л. Д. Троцкий. По его мнению, тот представлял «олицетворенную беспринципность в политике», будучи «совершенно лишен физической силы мысли». Свидетельство тому -- «Критические заметки», представлявшие «эклектическое соединение “критической” философии, вульгаризованного марксизма и подправленного марксизмом мальтузианства». Естественно, такой тип должен был уйти от социал-демократии в «исторически выморочный» русский либерализм с «его неспособностью на инициативу, его отчужденностью от рабочих масс...». Понятно, что ничего иного этот жесткий социал-демократ написать не мог. Более интересным представляется замечание Троцкого о том, что теоретические взгляды Струве «всегда находились в процессе непрерывного линяния» (Тахотский [Троцкий], 1906: 3-4, 7). Впрочем, над «метаниями» Струве не злословил только ленивый. Не замечали, однако, что он оставался при этом младенчески искренним. Уже в эмиграции З. Н. Гиппиус посмеялась над его впадением в православие. Она полагала, что Струве всегда хамелеонствовал в соответствии с модой (Гиппиус, 2016: 737).
Однако все было не столь просто. Нужно иметь в виду, что Струве в юношестве решительно порвал с родителями (отец был губернатором), хотя был совершенно не приспособленным к жизни болезненным человеком. В итоге он до женитьбы фактически находился на содержании у любовницы старше едва ли не вдвое. Бердяев также принадлежал к верхам общества. Излишне впечатлительный, он страдал нервным тиком. Оба обладали не просто тонкой, но и «истонченной» психикой. Таких во времена повышенной турбулентности обычно «заносит». А это впечатляет людей стадного склада.
В. И. Ленин, поначалу оказавшийся в тени П. Б. Струве, был человеком иного склада. Если болезненный Струве, оказавшись в тюрьме, скоро запросился на волю (что и произошло с помощью «связей»), то Ленин написал в камере фундаментальную работу «Развитие капитализма в России». Когда Струве отошел от социал-демократии, Ленин называл его «Иудой» и «теленком».
Ленин представлял иной психотип. Мемуаристы сходятся в том, что он имел невзрачную наружность. Оболенский утверждал, что он «скорее напоминал приказчика мучного лабаза, чем интеллигента» (Оболенский, 2017: 232). В ноябре 1917 г. один рабочий увидел в нем «похожего на монтера человека»: «костюм его был слишком прост -- табачного цвета, на груди висела железная массивная цепь, один штиблет на правой ноге был заштопан, редкие волосы окаймляли его выдвинутый череп, бородка и усы, которые он, очевидно, недавно сбрил, щетинились...» Парадоксально, но больше всего в память наблюдателя врезались «пролетарские вериги» вождя (Булдаков, 2013). Люди видят в своих кумирах то, что хотят видеть, особенно если это взгляд из толпы. Причем со временем неизбежна своеобразная ротация властителей дум (Булдаков, 2010: 409-422).
Все мемуаристы отмечают, что Ленин (как и Маркс) обладал феноменальной памятью. Правда, вряд ли он мог по этой части соревноваться с другим яростным адептом марксизма -- Плехановым. А это качество обычно блокирует «полет фантазии» и порождает нетерпимость к инакомыслию. Как уверял Оболенский, Ленин «не принадлежал к числу людей, поражающих силой и оригинальностью мыслей», «мысль его была замкнута в трафарете марксистских идей» (Оболенский, 2017: 233). Это не совсем точно: подобно Марксу, Ленин легко утилизировал чужие догадки, тут же осуждая их носителей за «политику».
Оболенский наблюдал преимущественно выступления Ленина в интеллигентной среде. А здесь «...главное содержание спора, как всегда у марксистов, состояло в талмудическом толковании учения “святых отцов”». В этом Ленин «был виртуозен». Он вел полемику «исключительно неприятно -- высокомерно и презрительно, усыпая свою гладко льющуюся речь язвительными и часто грубыми выходками по отношению к противнику». При этом «внешне он казался совершенно спокойным, но его маленькие монгольские глазки становились острыми и злыми» (Оболенский, 2017: 235). Позднее А. А. Богданов, основной конкурент Ленина за идейную гегемонию в российской социал-демократии, назвал ортодоксальный марксизм Ленина «вампиром», который и «превращает вчерашних полезных работников в озлобленных врагов необходимого развития пролетарской мысли». Вместе с тем он заявлял, что «товарищей, попавших во власть злого призрака, мы пожалеем и постараемся вылечить» (Богданов, 2010: 220). Ленин на роль врачевателя людских заблуждений не годился. Их носители становились врагами.
Были в 1890-х -- начале 1900-х гг. и другие примечательные типажи, объявившие себя марксистами. Так, согласно Оболенскому, В. В. Бартенев стал марксистом «еще до появления в столице плеяды молодых марксистских вождей с П. Б. Струве во главе». В университете он был известен как «тихий и кроткий» организатор кружков самообразования, хотя сам оставался «довольно поверхностно образованным юношей» нигилистского склада. Побывав в ссылке, он своих убеждений не изменил, однако «понял, что не создан для революционной деятельности», а потому выбрал стезю. акцизного чиновника (Оболенский, 2017: 229-230).
Постепенно народилась целая генерация «мягкотелых» -- на фоне последующих социал-демократов -- марксистов, позднее названных Лениным «легальными», не занимавшихся революционной деятельностью. Эта характеристика была заведомо несправедливой несправедливо -- будущий вождь большевизма сам по большей части выступал в «легальном» амплуа. Другое дело, что он представлял действительно революционный психотип, как и его единственный учитель Маркс.
Вера в собственную (и клановую) непогрешимость была в России своего рода болезненной реакцией на официальное единомыслие. Догмы в застойном обществе провоцируют появление новых, не менее догматичных установок сознания. И это до некоторой степени помогает сохранить душевное равновесие целому поколению.
Сам Оболенский был благополучным, психически уравновешенным человеком. Этого нельзя сказать о других тогдашних марксистах. Так, А. М. Сто- пани был «тяжелодумом, трудно усваивавшим новые мысли, но, раз усвоив их, упрямо их сохранял и отстаивал даже против очевидности». По мнению Оболенского, он был «типичным марксистом-сектантом, ограниченным и узким». Вместе с тем он отличался от остальных «исключительной душевной мягкостью и добротой, соединенной с какой-то детской чистотой и наивностью». Говорили, что Ленин называл его «наша итальянская дура» (Оболенский, 2017: 228-229). Видно, что свою «армию» Ленин набирал из людей, не способных составить ему конкуренцию.
Марксисты разного рода стали плодиться не только в столицах. В Орле одним из заметных социал-демократов был Е. Н. Колышкевич -- с виду малопривлекательный «идейный аскет». Он смотрел на мир «сквозь марксистскую призму, и казалось, для него ничего, кроме марксистской философии и марксистской практики, не существовало». Вместе с тем этот «сухой и аскетический, по виду некрасивый человек» пользовался успехом у женщин. Как видно, в своем социуме он смог занять нишу лидера. Со временем, отказавшись от марксизма, и он превратился в «нормального» интеллигента, потянувшегося к кадетам (Оболенский, 2017: 257-258).
Всякая застойная среда порождает особо острый «конфликт отцов и детей». Так было и с первыми российскими марксистами. Так, Н. Ф. Лопатин происходил из купеческой семьи и даже унаследовал солидный капитал. Был исключен за неблагонадежность из Петровской академии, отправился учиться в Берлин, но и там попал в тюрьму. Как утверждал Оболенский, «он имел все данные, чтобы выдвинуться в первые ряды русской интеллигенции, но этому мешала какая-то присущая ему внутренняя раздвоенность». Он был словно соткан из противоречий. Так, «он с упорством маньяка себя принижал, страстный и властный по натуре, заставлял себя быть кротким и даже сладким, склонным к мистике -- тренировал себя в стопроцентном материализме». Порой на него нападали «припадки злобы и бешенства». При этом был преисполнен «органической ненависти к господствующим классам -- дворянству и буржуазии, но по натуре он все же оставался купцом-самоду- ром» (Оболенский, 2017: 227-228).