Кабардино-Балкарского государственного университета им. Х.М. Бербекова
Кафедра этнологии, истории народов КБР и журналистики
Мир чувственных переживаний кавказской женщины
Текуева М.А. - д.и.н.
Аннотация
Исследование женского пространства в культуре народов Северного Кавказа привело автора к необходимости постановки вопроса о сексуальном аспекте взаимоотношений, т.к. в них прослеживаются истоки социальных конструктов, определяющих систему власти и подчинения, взаимопомощи и взаимо- подавления, свободы поведения и самооценки индивидуума. Объект изучения - адыги, группа родственных народов (кабардинцы, черкесы, адыгейцы), проживающих в Центральном и Западном регионах Северного Кавказа, связанных единством языка, истории, культуры и этнического сознания. Методологическим инструментом исследования был выбран подход Н.Л. Пушкаревой, который предполагает «не только экспертизу социально-исторических явлений с учетом фактора пола, но и изучение опосредованной отношениями полов социальной действительности, ее изменений в пространстве и во времени». Анализ полевого материала позволил проследить историю сексуальности адыгов от мифологических образов до современных представлений и внести коррективы в понимание развития повседневных отношений между полами, обнаружить наличие культурных норм, ограничивающих публичную демонстрацию интимных чувств в сочетании с относительной ментальной свободой женщин.
Ключевые слова: частная жизнь, сексуальная культура, метод Пушкаревой, женское пространство, Северный Кавказ, адыги
Annotation
Caucasian women's inner world of emotional experience
M.A. Tekueva, Kabardino-Balkarian State University
Feminine space research in North Caucasian cultures brought the author to raising a question of sexual interrelations as a cornerstone of social constructs that determine power and obedience, cooperation and mutual suppression, behavioural latitude and individual self-image. The research focuses on Adyghe (Kabardians, Cherkess, and Adygeans), inhabitants of central and western areas of the North Caucasus who are bound together with common language, history, culture, and ethnic self-identification. The methodological framework is based on Pushkareva 's method; it presupposes “considering not only gender socio-historical phenomena, but also gender-related social reality with its mutations over space and time.” Analysis of field materials shed the light to Adyghe sexual history from prehistoric to modern- day patterns. The research contributes to adjustments in comprehending commonplace gender relations and discovers cultural norms that simultaneously restrict public acts of intimacy and empower women with relatively free mentality.
Key words: private life, sexual culture, Pushkareva's method, feminine space, the North Caucasus, Adyghe
Введение
Данная статья посвящена непопулярной в этнографии Кавказа теме сексуальных традиций как одного из факторов социокультурного конструирования общества. Игнорирование в кавказологии (даже в научном тексте) этого аспекта истории народов региона объясняется многими причинами и в первую очередь жесткостью моральной цензуры, от которой оказались несвободны сами исследователи. Табу на публичное выражение чувств у народов Кавказа распространялось на обсуждение деликатных вопросов в любом виде и в любом контексте. Моральные запреты, как и стереотипы женского поведения (разрешенного и недозволенного в отношениях полов), таким образом, находятся в кавказском социуме в одной цепи стандартов гендерного порядка, структурирующих его повседневность. Поэтому и в современном научном дискурсе воспроизводятся практически все концептуальные традиции, сложившиеся в прежние годы.
История изучения и метод Н.Л. Пушкаревой
Изучение женского поля в кавказской этнологии и антропологии прошло через несколько этапов. Упрощенно они выглядят так: первый (традиционно обозначаемый как «дореволюционный») можно охарактеризовать как взгляд с позиции стороннего наблюдателя на субъект исследования - женщину Кавказа; она воспринимается как «дикая лань» и «прекрасная дикарка». В описаниях европейцев угадывается чувственная оценка женской красоты, «гибкости стана», «живости взгляда». Местные авторы сдержанны в отношении внешних характеристик своих соотечественниц. Но и те, и другие обращаются к женской теме только для обозначения нормы в соотношении гендерных социальных ролей. Второй этап - «советский»: в кавказоведении значительно активнее обсуждается «женский вопрос» в связи с проблемой эмансипации «угнетенной женщины Востока». В этот период сексуальный контекст совершенно исключается из научной литературы. В 1980-е годы, на границе перехода ко времени перемен начинается третий этап, когда прежде умалчиваемое становится гласным, и этнологи обращаются к зарубежному научному опыту и разнообразным методам и подходам в изучении культурных особенностей традиционных обществ и социальных групп, их составляющих. Однако перемены в интерпретации женской темы в кавказской этнографии состояли в повороте от концепта «униженной горянки» к идее почитаемой «Великой матери» с эпизодической ностальгией по «прекрасной черкешенке». Ограниченность подобного подхода теперь уже очевидна, поскольку не рассматривается проблема соотношения частной (преимущественно женской) и публичной (мужской) сфер жизни общества, игнорируется значение повседневных житейских обязанностей, взаимоотношений, переживаний, дел и поступков людей.
Но на рубеже 1980-х и 1990-х годов осмысление этих факторов и включение их в кавказоведческий дискурс шло медленно и с запозданием относительно не только западной, но и российской науки. Новое направление - женские (а позже - гендерные) исследования возникло и стало постепенно набирать силу еще в советский период. В ряду блестящих ученых, благодаря которым получила развитие гендерная методология, хочу выделить Наталью Львовну Пушкареву. Первая ее книга «Женщины Древней Руси» вышла в свет в 1989 г. (Пушкарева 1989), а в 1997 г. была напечатана монография «Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница», расширившая хронологические рамки исследования до XIX в. (Пушкарева 1997). В интервале между этими двумя трудами было опубликовано более 70 статей1, прослеживающих жизнь русских женщин на протяжении тысячелетия. Частное женское пространство изучалось Н.Л. Пушкаревой с применением методологического инструментария истории повседневности в русле школы «Анналов». В российской науке Н.Л. Пушкарева стала первым ученым, обратившимся к этой теме и на основе анализа необъятной источниковой базы опубликовавшим фундаментальные работы. Ее опыт заинтересовал зарубежных коллег, и вскоре в США издается «Women in Russian History from the Tenth to the Twentieth Century» (Pushkareva 1997). О востребованности этой книги можно судить по тому, что через два года она переиздается уже в Великобритании (Pushkareva 1999). На протяжении последующих 20 лет Н.Л. Пушкаревой были опубликованы сотни статей, сформировавших солидную теоретическую базу для изучения гендерных проблем. Сюжеты, из которых складывалась история частного женского существования, довольно разнообразны: это и работа женщины в домашнем хозяйстве (ее вклад в экономику семьи), и традиционные занятия, характерные для матерей и жен на протяжении веков, это и материальные предметы культуры, используемые в повседневности, и (популярные среди этнографов темы) формы брака и семьи, свадебные и родильные обряды, это и нормативные запреты и регламентации в отношении женских правил, и т.д. Но теперь круг исследуемых проблем расширяется за счет постановки вопросов, скрывающихся за материальными декорациями и антуражем обрядового действа. Пришло понимание необходимости изучения повседневных семейных забот женщин по воспитанию детей, их деятельности по сохранению родовой памяти и стремления к соблюдению вековых стереотипов поведения и мышления (а значит - и выработки способов им противостоять). Но наименее исследованной оказалась тема женских чувств и переживаний. Н.Л. Пушкарева же увидела в «сложных и противоречивых социальных и ментальных процессах» те факторы, которые «конструировали и детерминировали статус женщин различных страт, а также отношение к их частной жизни и сексуальности со стороны современников» (Пушкарева 2008: 3). Подход, используемый Н.Л. Пушкаревой к изучению гендерной идентичности - включая анализ сексуального поведения, - позволял разглядеть в ней источник, необходимый для вырабатывания и формулирования «норм социального (в том числе сексуального) поведения и позволял переместить сексуальность из природного и физиологического мира в мир культуры и общества» (Пушкарева 2008: 3). Такой подход открывал новые перспективы для этнографического изучения кавказских народов. Но в отличие от тенденции, складывавшейся в российской историографии, северокавказские исследования продолжали обходить стороной аспекты женского поля, связанные с мужской и женской сексуальностью, которые могли бы позволить приблизиться к пониманию влияния сексуальной культуры конкретного общества на его конструирование.
Воодушевившись примером Н.Л. Пушкаревой и вооружившись ее подходами, я все же решились на «открытие» нового для Кавказа направления - этнологического изучения женского частного пространства (Текуева 2007). Но, даже преодолев барьер общественного недовольства, я столкнулась с проблемой источников. Материалы по этой закрытой теме могли бы быть обнаружены в эго-документах: письмах, дневниках, воспоминаниях, более или менее откровенно раскрывающих переживания любви, расставания, потерь. Однако, т.к. письменность на Северном Кавказе стала распространяться только в начале прошлого столетия, такие исторические свидетельства здесь практически отсутствуют. Поэтому перечень аутентичных письменных источников ограничивается лишь трудами местных просветителей XIX в. на русском языке. По большей части авторы первых историко-этнографических трудов были далеки от намерения отразить частную жизнь людей.
Из каких же источников можно узнать о тех сексуальных установках, которые формируют «структуры неравенства и модусы поведения» (Рубин 2001: 465)? В распоряжении исследователя мифологические и фольклорные тексты, записки иностранных путешественников, замечавших особенное в быту и нравах местных жителей, упомянутые выше краеведческие работы и полевые материалы. Последние позволили обратиться к опыту и переживаниям женщин и скорректировать устоявшиеся представления об их частной жизни, в т.ч. и сексуальности. Беседы и интервью с женщинами записывались на протяжении многих лет по селам с адыгским населением. Адыги оказались в фокусе моего внимания по ряду причин. Во-первых, знание языка облегчало работу в поле, помогало установить контакты и доверительные отношения с респондентами. А во-вторых, будучи представителем изучаемой культуры, я могла опираться на свой личный опыт общения с «уходящей натурой» - теми, кто помнил «прошлые времена» и тех людей, которых практически не затронуло трансформирующее влияние модернизации.
Мифология и формирование сексуальной культуры адыгов
Этнические особенности сексуальной культуры адыгов характеризуются противоречием строго целомудренной парадигмы реальной сексуальной практики и бросающейся в глаза раскованности мифологической традиции. Архетипическое сознание «проглядывает» сквозь исторически изменчивые модификации и складывается на основе древних текстов, в первую очередь Нартского эпоса. Эпос начинается со сказания о рождении главного героя Сосруко, с подробным описанием его зачатия:
Придя на реку, Сатаней закатала рукава, подняла подол, оголив свои белые ноги до колен, присела на камень, и так - сидящую - ее увидел с другого берега реки нартский пастух Сос. Затрепетало его сердце, рассыпавшись на мелкие кусочки, размягчив его силу, неудержимо охватило пламенем его тело, и, не владея собой, Сос почувствовал к Сатаней сильное влечение. Он не смог сдержать свое семя и пустил его поверх реки, и волны не потопили его, а понесли дымящимся прямо к Сатаней. Когда Сатаней почувствовала его приближение, она встала с камня и уклонилась. Семя упало на камень, и он забеременел. Сатаней решила последить за этим камнем девять месяцев и девять дней и принесла его домой (пер. -М.Т.) (Нарты 1974: 41).
Сохранилась и другая запись варианта сказания, где проявляются чувственные переживания Сатаней: «От взгляда Сатаней пастух вспыхнул. И этот огонь опалил сердце Сатаней так, что она в изнеможении присела на прибрежный камень» (пер. - М.Т.) (Нарты 1974: 68).
Эти тексты сочетают в себе три аспекта: 1) сквозной мировой сюжет о непорочном зачатии, 2) противоречащее его целомудрию физиологически натуралистическое описание сексуального влечения и зачатия, 3) описание эротических переживаний персонажей в жанре высокой поэзии. В мифе, отражающем картину мира и структурирующем «идеальный порядок», нет случайных оговорок или авторских интерпретаций. И здесь следует отличать архаические коллективные представления от заданной модели сексуальной практики. В этих представлениях важно отметить помимо символов и смыслов наличие чувственности и чувства. Пересказ мифологических сюжетов, таким образом, может быть отражением гендерного порядка в идеальном прошлом, где мужчина и женщина равноправны и вольны в своих чувствах, где сказитель заражает аудиторию своим сопереживанием персонажам и способствует формированию традиционного сознания и выстраиванию иерархии гендерных отношений.
Многозначен миф об Адиюх, руки которой излучают свет, - знаковая характеристика способностей женщины, отражающая ее значение в жизни мужчины. Свет от рук Адиюх, протянутых из окна башни, указывает мужу путь домой в ночи. (Уже это одно могло бы стать законченным сюжетом, но драма развивается дальше.) Мужчина не признает роли жены в своей жизни и погибает, лишившись ее помощи.
Закономерный финал открывает переход к следующему уровню мифологической фабулы. Кульминация наступает уже после захоронения нарта, когда на погребальном кургане Сосруко встречает Адиюх и рыцарски предлагает ей помощь. Девушка отказывается, и Сосруко уходит. Он спускается к р. Псыж (Кубань) и переплывает ее, не утруждая себя поисками брода. Удивляясь мужеству героя и желая испытать его, Адиюх насылает на богатыря непогоду. Тогда Сосруко, не страшась бури, вновь переходит бурлящую реку, беспокоясь о безопасности Адиюх. Безусловная смелость героя и проявленная забота в контрасте с потребительским эгоизмом мужа тронули сердце девушки, что подготовило последовавший эротический поворот сюжета. Укрываясь от ненастья под одной буркой, они поддались влечению и пережили сексуальное потрясение: Сосруко понял, что Адиюх сохранила в браке девственность, она же испытала прежде незнакомые ей радости телесной любви. Сосруко расценил отношение мужа к Адиюх как насилие. В мифе, истоки которого уходят в далекую древность и связаны с рядом религиозных представлений и символов, отражен драмагический узел проблем патриархальной эпохи, связанных с определением «места женщины в мужском мире».
Содержание мифа не ограничивается, однако, констатацией права женщины на сексуальные эмоции и опыт. Половой акт именно в подобных условиях и в такой форме имеет здесь сакральное значение; подтверждение мифологического сюжета можно найти в трудах по исторической этнографии. У Джорджио Интериано, автора книги о Черкесии, изданной в Венеции в 1502 г., есть описание похоронного обряда, который он наблюдал у зихов-адыгов. Девушку лет 12-14 сажали на шкуру только что заколотого вола у свеженасыпанного могильного кургана (или на нем самом?), и самый сильный и отважный юноша лишал ее девственности под своей буркой. Затем участникам похорон демонстрировали ее одежду с пятнами крови (Интериано 1974: 51). Полное совпадение этого своеобразного погребального жертвоприношения с мифом: могильный курган как место действия, девственница и лишение ее невинности лучшим из молодых людей под буркой. Сексуальный символизм ритуала наполнен магическим смыслом - победа жизни над смертью. Это глубоко религиозный эротизм, напоминающий о неразрывной связи смерти и эроса, которую Жорж Батай назвал «сообщничеством трагического, в основе которого смерть - со сладострастием и смехом» (Батай 1994: 289).
Картина свидания Сосруко с Адиюх дополнена важной метафорой, подчеркивающей торжество жизни: после дождя во время их соития вся земля, за исключением кургана над могилой недостойного мужа, зазеленела. Известно, что дождь в традициях аграрных культур символизирует священный процесс оплодотворения небом земли. Возможно, в представлениях древних адыгов сексуальный акт между мужчиной и женщиной ассоциировался с природными силами и виделся важным звеном в картине мироздания, а в языческих обрядах вызывания дождя просматривалось посредничество женщины между миром людей и миром природы.
Одно из сказаний эпоса повествует о возвращении после битвы неофита, нарта Бадыноко, который, находясь в состоянии «инициационного жара», представляет угрозу для своего племени. Для умиротворения победителя его пытаются задержать женщины, прельщающие юного героя едой, питьем, мягкой постелью и лаской. Но, подобно ирландскому Кухулину, Бадыноко агрессивно сопротивляется соблазнам. Тогда к нему обращается сама Сатаней:
Потеряв надежду заманить нарта просьбами, Сатаней незаметно спустила с головы покрывало и показала свою белую шею до груди. Но это не прельщает Бадыноко; ее краса не производит на него впечатления. Приспустила тогда (одежду) ниже и грудь приоткрыла. Но и это не взволновало его. Сдвинула еще и показала изгиб бедра своего. Когда и этим не соблазнила его, разорвала белый шелковый шнурок, и вся одежда спала с нее (Нарты 1974: 250; Фольклор адыгов 1979: 84, 90).