Этот отрывок текста сказания представляет особый интерес, поскольку говорит о сложившихся в этническом сознании взглядах на то, что могло взволновать мужчину в женщине: открытая шея, оголенные руки, грудь и бедра. В первом приведенном мною мифе пастух тоже влюбляется в Сатаней, когда видит ее руки до плеч и ноги из-под приподнятой юбки. Еще интереснее то, что собранные адыгскими просветителями в XIX в. фольклорные тексты, записанные на кабардинском и русском языках, не синхронны: в русском переводе стыдливо опущен эпизод с раздеванием Сатаней. Тут возможно несколько объяснений: 1) эпизод просто расценен как скандальный; 2) он может быть превратно истолкован «другими», может посеять в обществе сомнения в моральной чистоте адыгов.
Свобода поведения
Время создания мифа - далекое прошлое. Миф позволяет выявить ментальные представления народа о том или ином явлении. Но каковы в исторической ретроспективе нравы, поведенческие стереотипы, установки, в рамках которых конструируется сексуальная жизнь реальных людей?
Средневековые авторы удивлялись вольности адыгских нравов: «У них позволяется лапать девушек, их дочерей по всему телу от головы и до ног, особенно в присутствии родителей, хотя полового акта никогда не допускают. А когда чужеземец-конак расположился отдохнуть или же уснет и пробудится ото сна, эти девушки самым любезным образом ищут у него блох...» (Интериано 1974: 51). В первой части приведенного свидетельства описана модель ухаживания за девушкой, суть этой модели сохранилась по сей день у части западных адыгов и среди адыгских диаспор в Турции, Сирии, Израиле. Заинтересованные в девушке молодые люди могут открыто навещать ее в доме родителей, приходя туда вместе с друзьями. Если «женихи» соперничают, то тот, кто пришел первым, должен уступить территорию. Родители не заходят в комнату, где дочь принимает гостей. Даже сегодня девушку нельзя пригласить на свидание вне дома, «это неприлично». За 500 лет произошли кое-какие перемены в добрачных нравах: не дозволяется никаких телесных контактов в доме родителей Материалы этнографической экспедиции автора со студентами Кабардино-Балкарского университета к шапсугам в аулы Хаджико и Шхафит Лазаревского р-на Краснодарского края в июне 2016 г.; полевые материалы экспедиции автора в с. Кфар-Кама (Израиль) в феврале 2018 г.: интервью с Зухером Тхауко, 1974 гр..
Вторая часть свидетельства Интериано могла бы расцениваться как пережиток обычаев гостеприимного гетеризма. Так ли это? Истребление вшей - это, конечно, деликатная гигиеническая процедура, имеющая, однако, общественное значение. Интериано подчеркивает, что таким образом дочери хозяина дома ухаживают за особым гостем, т.е. этот интимный жест вежливости избирателен и обращен к кунаку - родственнику по договоренности. Автор знаменитой книги «Монтайю, окситанская деревня» Эммануэль Ле Руа Ладюри считает, что в сознании средневекового обывателя «давить друг у друга вшей было знаком доброй дружбы <...> Отметим, что роль ищущего вшей всегда исполняется женщиной, причем не обязательно служанкой с низким статусом. Искание вшей укрепляет или намечает семейные узы и нежные связи, оно предполагает отношения родства и даже близости» (Ле Руа Ладюри 2001: 166-167).
Продолжение гигиенических интимных процедур, демонстрирующих гостеприимство, - омовение рук и ног гостей. Префект доминиканской миссии в Каффе в первой половине XVII в. Джиованни Лукка, хорошо знакомый с черкесским бытом, восхищался гостеприимством адыгов: «девушки прислуживают гостю с открытым лицом и моют ему ноги» (Лукка 1974: 71). Через 100 лет аналогичный прием был оказан Абри де ла Мотре, путешествовавшему по Черкесии:
Две дочери, младшей из которых могло быть лет одиннадцать и которая являлась совершенством красоты, старались наперебой услужить мне. Старшая из ее дочерей принялась снимать с меня обувь. Вначале я противился, рассматривая этот поступок ниже ее достоинства и считая неудобным его допустить, но мой татарин дал мне понять, что не сделать того, что она делает, противоречило бы обязанностям гостеприимства, и что это вынуждена была бы сделать сама хозяйка, если бы у нее не было дочерей. Моя обувь была не только снята, но она разула меня целиком, а ее сестра, поливая теплую воду в умывальник, поместила в него мои ноги и вымыла (Мотре 1974: 131).
Все эти действия носят интимный характер ухаживания, но не следует их рассматривать прямолинейно - как сексуальные. Законы гостеприимства и обычаи искусственного родства на Кавказе имеют общую этимологию, и, следовательно, запрет на половые связи с родственниками по договору или по крови до седьмого колена и невозможность сексуальных отношений с гостем находятся в одной смысловой плоскости. Гость является - по удачному определению Я. Чеснова - лицом с исключительно ритуальным статусом, лишенным пола и потому безопасным в сексуальном отношении. Стабильный характер описанных форм гостеприимства подтверждается полевым материалом середины прошлого века. Информатор из кабардинского с. Куба рассказывала, что, когда ей было лет 14-15, она подчеркнуто ухаживала за приезжавшим к ее дяде другом, всегда мыла ему ноги, потому что он был в куначеских отношениях с семьей («он был все равно, что старший брат», т.е. воспринимался как близкий родственник), но никогда не делала этого для других гостей.
Свобода в общении адыгских женщин с гостями-мужчинами обращала на себя внимание практически всех иностранцев, оставивших свидетельства о пребывании на Северном Кавказе. Адам Олеарий в 30-е годы XVII в. описывал замужних женщин, которые «даже приглашали нас зайти в их дома. Говорят, у них такой обычай: если заходят чужие посетить жен, то мужья добровольно удаляются и предоставляют гостям беседовать с женами» (Олеарий 1974: 84). Но Олеарий не путает свободу с распущенностью. Он признает, что ... жены тем не менее верны своим мужьям и не соединяются плотски с другими. Побужденный любезными кивками и речами молодых женщин один из наших военных офицеров отправился к ним в дом; здесь он искал способа испытать их, дав омыть свою голову и сшить себе носовые платки; эту службу ему охотно оказали, но когда он пожелал большего, ему было отказано со словами «их мужья им доверяют, вследствие чего они должны непременно хранить им верность; в противном случае, если бы дело обнаружилось, их не стали бы держать ни мужья, ни община». Во всем остальном, кроме сожития они позволяли делать с собой, что угодно (Олеарий 1974: 84).
Мнение Олеария находит подтверждение у его современника Яна Янсена Стрейса (конец 60-х годов XVII в.):
Они (черкешенки. -М.Т.) весьма общительны и приветливы и с большой охотой позволяют, чтобы их целовали и любезничали с ними, не считаясь с тем, чужой это человек, черный или белый, и даже тут же присутствующий муж не выражает недовольства. Некоторые из наших принялись играть и шутить с ними, а иногда и вступать с ними и в более близкие отношения, что они охотно допускали, смеясь; но тот, кто хотел добиться большего, должен был отступить (Стрейс 1974: 101-102).
С процитированными источниками хорошо коррелируют сведения Паскаля Диби о поведении девушек в феодальном замке XIV в.:
Невинные создания несмотря на свои тринадцать, четырнадцать лет, не отличались показной стыдливостью в общении с кавалерами, которые устав после утомительного пути, прибывали в замок. Вместе с другими благородными девицами они раздевали, купали гостя и натирали его тело <.> не переходя при этом определенных рамок, ибо хорошо знали, как сдержать пыл горячего кавалера и сохранить свою невинность (Диби 2004: 104).
Независимость адыгских женщин в общении с мужчинами представляет интерес с точки зрения гендерной стратификации. Это не столько сексуальная раскрепощенность - источники убеждают нас в целомудрии женщин, - сколько, пусть и не ярко выраженные, признаки сравнительного равенства мужчин и женщин в частной жизни, отсутствия жесткой власти или демонстративного подавления.
В контексте свободы девушек показательны материалы судебного дела середины XIX в. (УЦГА АС КБР. Л. 64). Суть его заключалась в том, что некий дворянин Умар Шипшев похитил несовершеннолетнюю дочь Исмаила Конова - Гушехуж. На момент похищения ей, по словам отца, было всего 12 лет. Несмотря на то, что девочку удалось забрать у Шипшева только наутро после похищения (т.е. в общественном мнении, она, возможно, лишилась девственности), отец не стал мстить за покушение на честь дочери, а обратился к российским судебным органам. В ходе разбирательства похититель предложил мирное разрешение конфликта, ссылаясь на принципиальное согласие Гушехуж на брак при условии, что за нее будет выплачен условленный выкуп. Достоин внимания ответ Гушехуж, категорически заявившей: «Согласитесь, что если бы я хотела быть за ним, то меня никто не удержал, я бы еще тогда могла остаться с ним» (УЦГА АС КБР. Л. 64об). Подобное заявление несовершеннолетней девушки, сделанное публично в присутствии родных и свидетелей, говорит о свободе брачного выбора и в целом о большой самостоятельности девушек и осознании ими личной ответственности за свое поведение с довольно раннего возраста.
Реальная любовь
Однако не стоит переоценивать свободу действий адыгских женщин. Этнографические факты и письменные источники свидетельствуют о строгости нравов адыгов. На принципе изолированности полов основаны общеизвестные установки, не допускающие нечаянных касаний (напр., во время танца), праздных разговоров мужчин и женщин, в т.ч. обращения друг к другу мужа и жены в присутствии посторонних, не говоря уже о взаимных ласках на людях, даже таких безобидных, как объятие после разлуки. Так, Зашаева Мазиза из с. Старый Лескен (1910-1993) рассказывала, как она встречала мужа Мурадина после Великой Отечественной войны, с которой он вернулся через много лет, после плена и последующих лагерей: «Он шел по селу, и все, кто его видел, бросали дела, бежали к нему... Он зашел домой в окружении соседей, родственников... Другие тоже заходили, кто услышал новость... А я не смела кинуться к нему на шею при людях, хотя сердце, казалось, разорвет грудь, и он стоял и просто смотрел на меня полными слез глазами.».
Любовные интимные переживания женщин выражались языком высокой народной поэзии. Для примера приведем реальную историю любви, сохранившуюся в комментариях к песне о Мыхамате Хатхове. Фабула ее строится на конфликте, возникшем из-за этикетных условностей и скованности в вербализации эмоциональных проявлений. Однажды, когда Мыхамат был в походе, его сестра и жена пошли за водой к реке. Они увидели вдалеке всадника, переходящего реку вброд. Золовка, не узнав в нем брата, спросила невестку: «Если тот всадник сможет перейти вышедшую из берегов бурную реку, то кем бы ты предпочла иметь его - братом или мужем?» Невестка же, узнавшая своего мужа, ответила: «Он перейдет реку, не ища брода, - по нему видно его мужество. И я бы хотела иметь его мужем». Золовка расценила слова невестки как потенциальную измену. Девушки вернулись домой раньше Мыхамата, и его сестра успела рассказать своей матери, что их невестка пожелала иметь проезжего всадника мужем. Свекровь категорически потребовала развода сына с женой. Мыхамат из уважения к матери, даже не разобравшись в ситуации, отвез жену к ее родителям. Покинутая женщина о своей любви к мужу сочинила песню-плач, которая содержит такие сравнения: Сэ зы махуэкэрэ уэ укъэзгъуэтыжтэмэ, / Ди мэжэщ1алэхэм загъэнщ1ыжынт! <... > / Сэ зы махуэкэрэ уэ укъэзгъуэтыжтэмэ, / Сабий джанэншэхэм захуэпэжынти (Мне бы вернуть тебя всего на один день - [мои чувства были бы равнозначны тому, как если бы] насытить всех наших голодных; мне бы вернуть тебя на один день - [все равно что] детей оборванных одеть) (Къардэнгъущ 2005). Разлука с любимым равнозначна потере жизненно необходимых тепла и еды. Но далее откровения женщины более интимны: Сэ зы махуэкЪрэ уэ укъэзгъуэтыжтэмэ, /Добракъыбгъуэурэ бжьо быдз щ1агъым ущызгъэжеинт! / Сэ зы махуэк1эрэ уэ укъэзгъуэтыжтэмэ, /Бжьыхьэ жэщ к1ыхьыр жеипэ закъэк1э уэз- гъэгъэк1уэнт! (Мне бы вернуть тебя всего на день - я бы уложила тебя [уютно у себя на груди, как] под мягким лосиным выменем; мне бы вернуть тебя на денек - длинная осенняя ночь прошла бы для тебя без сна [в любовных утехах]).
Текст песни иллюстрирует традиционные социальные предписания, регулирующие женское поведение, и в то же время является ярким образцом художественного выражения сексуальных переживаний женщины. Здесь и далее перевод автора.
Скромность поведения адыгов и сдержанность в публичном проявлении чувств не подразумевала пуританства или полового воздержания супругов. Так, 80-летняя Дышекова Альжан (приблизительно 1885 г.р.) поучала в 1960-е годы молодых соседских невесток, ссылаясь при этом на авторитет своего мужа-эфенди. Она утверждала, что Коран запрещает ложиться в супружескую постель в нижнем белье, что это все равно, что выступить против своего мужа с кинжалом - гъуэншэдж пщыгъыу уиліи гупэу гъуэлъынри джатэк1эуеуэнри зыщ. Это доморощенное утверждение находит действительное подтверждение в положениях известных исламских теологов. Аль-Газали (1058-1111), например, отстаивал равное право женщины на удовлетворение в супружеских отношениях: «Если она, сойдясь с мужчиной, будет находиться в возбужденном состоянии, а мужчина, удовлетворившись, встанет, то это скажется на ней отрицательно, такое несовпадение вызывает охлаждение чувств вплоть до отвращения» (Сайфутдинов, Ярлыкапов 2005: 21). Такие беседы были своего рода школой для молодых жен.
Для реконструкции картины сексуальных отношений в традиционной семье было опрошено несколько пожилых сельских женщин в 1998-2005 гг., рассказавших о своих старших родственниках, годы жизни которых приходятся на последнюю четверть XIX - первую половину XX в. В целях сохранения тайны личности наших респондентов все имена будут скрыты, что было условием участия в интервью и объяснялось нетрадиционностью задаваемых вопросов (ответы были получены только в силу родственных связей автора с женщинами-информаторами). В результате выяснилось, что практически во всех супружеских парах гармоничные интимные отношения, предполагающие предварительные ласки, частоту сексуальных актов, их независимость от возраста, были нормой и залогом семейного благополучия. Но даже самые откровенные респондентки не признали открыто, что они сами испытывали какие-то эротические переживания. Этикетные предписания, по мнению большинства опрошенных, требовали декларировать чувственную сдержанность даже наедине с мужем. Только одна из моих собеседниц оговорилась, что «если бы женщины не испытывали никаких чувств, у них и детей бы не было», т.е. беременность расценивалась как результат полученного женщиной чувственного удовлетворения; она соединяла понятия «сексуальность» и «зачатие»: оргазм, который может переживать женщина, связывался с ее репродуктивными возможностями. Таким образом, респондентами не видится отличие женской и мужской физиологий и предполагается, что для женщины, как и для мужчины, сексуальная активность прямо пропорциональна активности репродуктивной.