Материал: Морис Жоли. Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье. (Власть и право) - 2004

ных держав. Благодаря разветвленному управленческому аппарату, который, по имеющимся у меня сведениям, наличествует в нескольких европейских странах, они также могут жить в мире, как и народы Китая, Японии, Индии. Не следует поддаваться распространенному предубеждению и презирать эти восточные культуры, подлинную ценность которых мы с каждым днем понимаем все лучше. Например, народ Китая очень культурен, и им очень хорошо управляют.

Разговор пятый

Монтескье

Сомневаюсь, должен ли я отвечать вам, Макиавелли; в ваших последних словах столько сатанинской иронии, что я вчуже полагаю: ваши речи не вполне соответствуют вашим мыслям. Вы поистине обладаете фатальным красноречием, способным увести с пути истины, вы поистине дух зла, имя которого по сей день внушает ужас живущим. Тем не менее, склонен признать, что слишком большой потерей было бы при встрече со столь могучим духом молча соглашаться со всем, что он говорит. Я выслушаю вас до конца и отвечу вам, хотя у меня осталось мало надежды убедить вас. Вы только что набросали весьма мрачную картину современного общества. Не смея судить о ее достоверности, замечу лишь, что она, по крайней мере, не полна. По-прежнему злу сопутствует добро, вы же говорили только о зле. Кроме того, вы не дали мне никакого способа проверить истинность сказанного вами; не знаю, какие народы и государства вы имели в виду, набрасывая эту мрачную картину современного состояния умов.

Макиавелли

Так предположим, что в качестве примера из всех народов Европы я выбрал тот, который дальше всех прошел путем культуры и к которому — это я хочу отметить особо — менее всего подходит картина, нарисованная мной …

Монтескье

Совершенно очевидно, что вы имеете в виду французский народ.

Макиавелли

Конечно.

Монтескье

Вы правы. Этот народ пока менее всего заражен ложными материалистическими учениями, Франция остается очагом великих идей и великих страстей; хотя вы и считаете, что их источник иссяк, здесь родина великих принципов государственного права, которым вы не приписываете никакого влияния на правление страной.

Макиавелли

Вы могли бы еще добавить, что с давних времен Франция является пробным камнем политических теорий.

Монтескье

Мне неизвестен ни один опыт, который долгое время способствовал бы расцвету деспотизма, ни во Франции, ни где бы то ни было еще в современном мире, потому-то я и нахожу вашу теорию о необходимости абсолютизма столь мало соответствующей действительности. До сих пор мне были известны в Европе лишь два государства, абсолютно лишенных каких бы то ни было либеральных институтов, способных хоть в каком-то отношении ограничивать монархическую стихию. Это Турция и Россия. Но если вы пристальнее вглядитесь в процессы, происходящие в недрах последней, то, весьма возможно, обнаружите признаки близких изменений. Вы опередили меня, сказав — вероятно, это так и есть, — что в более или менее обозримом будущем народы перед лицом неотвратимой гибели прибегнут к деспотизму как последнему средству спасения и заведут у себя порядки по образцу абсолютных монархий, подобных азиатским. Это всего лишь предположение. Как скоро оно осуществится?

Макиавелли

Не позднее, чем через сто лет.

Монтескье

Вы поступаете, как все пророки. Целое столетие! Так вы всегда в выигрыше. Позвольте же сказать вам теперь, почему ваше предсказание не осуществится. Нельзя рассматривать современные общества глазами прошлого. Их нравы, их привычки, их потребности — все изменилось. Нельзя без должных коррективов полагаться на исторические аналогии, когда пытаешься судить о будущем. Прежде всего, следует опасаться счесть случайные факты за всеобщие законы, а то, что было необходимо в определенные эпохи и в конкретных ситуациях, принять за всеобъемлющие правила. Разве следует из того, что в ходе истории деспотизм много раз становился следствием социальных переворотов, его превращение в принцип правления? Имею ли я право из того, что в прошлом он служил переходной стадией, делать вывод, что он пригоден для разрешения кризисов современности? Разве не разумнее предположить, что новая болезнь требует нового лечения, новая проблема — нового решения, а новые социальные условия нуждаются в новых политических? В любом случае, непреложным законом человеческого общества является тот, согласно которому оно стремится к совершенствованию, к прогрессу. Позволю себе заметить: на это его обрекает вечная мудрость; другого пути нет. Общество должно достичь конечной цели прогресса.

Макиавелли

Или умереть.

Монтескье

Давайте не будем впадать в крайности. Народы не умирают, находясь в детском возрасте. Только достигнув определенной зрелости, они могут ухудшать свое положение, распадаться и гибнуть; но для этого должно пройти много столетий. Разные народы Европы друг за другом прошли разные стадии, от феодальной системы к монархической, от монархического режима к конституционному. Это прогрессивное развитие, единство которого так впечатляет, не случайно. Оно — логический результат развития мысли, прежде чем она реализуется в деянии.

Общественные формации не могут иметь иных форм правления, кроме тех, которые соответствуют их основным принципам; этот общий

закон признаете и вы. Как же согласуется с ним мысль, что деспотизм соответствует современной культуре? До тех пор, пока народы рассматривали суверенную власть как нечто божественное, они без ропота подчинялись абсолютной власти. Пока их институты не были в состоянии гарантировать их развитие, они принимали произвол. Но в тот день, когда были признаны и торжественно провозглашены их права, в тот день, когда более совершенные институты позволили свободно решать все вопросы государственного функционирования, — в тот день политика утратила свое величие, власть стала зависимой от общественной жизни, искусство править превратилось в чисто административное. Сегодня положение дел таково, что государственная власть служит всего лишь двигателем организованных сил.

Конечно, если вы предполагаете, что эти государства поражены всей той коррупцией, всеми пороками, о которых вы только что говорили, они весьма быстро будут двигаться к гибели. Но как же вы не понимаете, что ваши выводы ложны? С каких это пор свобода унижает души и портит характеры? Такому история нас не учит. Напротив, везде написано сверкающими буквами, что самые значительные народы были и самыми свободными. Если, как вы говорите, в одной неизвестной мне части Европы нравственность и упала, так лишь потому, что там установился деспотизм, угасла свобода. Следовательно, ее необходимо поддерживать там, где она существует, и провозглашать там, где ее нет. Не забывайте, что мы с вами говорим о принципах. Пусть ваши принципы отличны от моих, они тем не менее должны оставаться неизменными. Не знаю, что и думать, когда слышу, как вы славите свободу в древние времена, предаете ее анафеме в наше время, как вы то признаете, то отрицаете ее в зависимости от времени и места. Даже если признать эти различия оправданными, принципы от этого не меняются, а я придерживаюсь только принципов.

Макиавелли

Я вижу только, что вы, как искусный лоцман, избегаете отмелей и держитесь в открытом море. При дискуссии общие места — вещь незаменимая. Но сознаюсь, что начинаю терять терпение. Мне хочется узнать, как досточтимый Монтескье обойдется с принципом народного суверенитета. Я до сих пор так и не услышал, является он частью вашей системы или нет? Признаете вы его или нет?

Монтескье

Я не могу отвечать на вопрос, сформулированный подобным образом.

Макиавелли

Я так и думал, что этот призрак приведет в смятение и ваши мысли тоже.

Монтескье

Вы заблуждаетесь, Макиавелли. Но прежде, чем я отвечу вам, вынужден напомнить, чем, собственно говоря, были мои сочинения и какие перед ними стояли задачи. Вы возложили на меня ответственность за несправедливости Французской революции. Это суровый приговор философу, который осторожно продвигался вперед в поисках истины. Родившись в эпоху духовного подъема, накануне революции, устранившей в моем отечестве старые формы монархического правления, могу сказать, пожалуй, что от моего взгляда не укрылось ни одно из последствий развития идей. Я не могу игнорировать тот факт, что когда-нибудь система разделения властных функций по необходимости изменит носителя суверенного достоинства.

Недостаточное понимание и особенно негодное применение этого принципа может вызвать чудовищные последствия и в корне изменить французское общество. Ощущение такой опасности было моей путеводной нитью во время работы над этими произведениями. В то время как неосторожные новаторы, осмеливаясь прикоснуться непосредственно к источнику власти, готовили в своей неразумности ужасную катастрофу, я стремился лишь изучить формы свободного правления и обозначить предпосылки для их введения. Будучи в большей степени государственным деятелем, чем философом, более юристом, чем теологом, более практическим законодателем, если мне будет позволено так выразиться, чем теоретиком, я полагал, что сделаю для своей страны больше, если научу ее самоуправлению, чем если посягну на принцип авторитета. Но ни в коем случае, упаси Господи, не пытаюсь я присвоить заслуги тех, кто, подобно мне, ревностно искал истину. Мы все ошиблись, но каждый должен отвечать за свои собственные дела. Разумеется, Макиавелли, я ни минуты не колеблясь делаю это признание: вы правы, говоря, что освобождение французского народа должно согласовывать-