Материал: Морис Жоли. Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье. (Власть и право) - 2004

Я не могу закончить разговор о строительстве, не упомянув якобы незначительную мелочь. Однако в политике нет незначительного. Бесчисленные здания, которые я возведу, будут называться моим именем. Они будут заполнены надписями, рельефами, скульптурами в память о событиях моей истории. Повсюду будет вплетен мой герб и моя монограмма. Здесь ангелы держат мою корону, там возвышаются статуи справедливости и мудрости, украшенные моим именем. Все это имеет архиважное значение, я считаю это существенным: благодаря этим знакам, благодаря этим эмблемам личность монарха будет представлена повсюду; он присутствует в твоей жизни, ты вспоминаешь о нем, ты о нем размышляешь. Ощущение его абсолютной суверенности проникает в самые зачерствелые души, словно капли воды, непрерывно стекающей со скал, выдалбливают гранитный камень. По той же причине я повелю установить мои статуи и бюсты, повесить мои портреты во всех общественных помещениях, особенно в залах судебных заседаний, распоряжусь, чтобы меня изображали в королевском сиянии или верхом на коне.

Монтескье

Рядом с изображением Христа.

Макиавелли

Нет, этого не нужно, лучше напротив него. Ведь суверенная власть есть отражение власти Божественной. Так мой образ свяжется с представлением о предвидении и справедливости.

Монтескье

Даже справедливость вы оденете в униформу. Вы не христианин. Вы греческий царь Византийской империи.

Макиавелли

Я император католический, апостольский и римский. По тем же причинам, которые я вам только что растолковал, я прикажу добавлять наименование «королевский» ко всем общественным учреждениям, к какому бы виду они ни относились: Королевский суд, Королевский Верховный суд, Королевская законодательная палата, Королевский сенат,

Королевский государственный совет. То же обозначение, насколько это возможно, должны получать чиновники, служащие, официальный персонал из окружения правительства: королевский лейтенант, королевский епископ, королевский артист, королевский судья, королевский адвокат. Короче говоря, слово «королевский», приданное человеку или предмету, должно представлять собой знак власти. Лишь мой день рождения должен стать национальным, а не королевским праздником. Добавлю еще, что улицы, площади должны по возможности быть названы именами, напоминающими об истории моего правления. Если следовать этим указаниям, то можно быть уверенным, что даже если ты будешь вторым Калигулой или Нероном, твое имя навсегда будет запечатлено в памяти народной, а уважение к тебе перейдет к самым далеким потомкам. Как много всего я мог бы сказать об этом! Но я вынужден ограничить себя.

«Ведь разве удастся кому-либо рассказать обо всем, не вызвав у слушателя скуку смертную».1

Я остановился на мелких средствах, которые буду применять. Сожалею, что придется об этом говорить, поскольку эти вещи не стоят такого внимания, но для меня они имеют жизненно важное значение.

Так, например, утверждают, что при монархических правительствах бюрократия превратится в истинную беду. Я так не думаю. Бюрократия состоит из тысячи государственных чиновников, которые совершенно естественным образом связаны с существующим порядком. У меня есть армия солдат, армия судей, армия рабочих, я хочу иметь и армию чиновников.

Монтескье

Вы совсем не даете себе труда приводить какие-либо основания.

Макиавелли

У меня есть на это время?

Монтескье

Нет. Продолжайте же.

1 Это фраза из введения к «Духу законов».

Макиавелли

Вгосударствах, когда-то имевших монархическое правительство, —

авсе они имели такое правительство, по крайней мере, один раз в ходе своей истории,— мне удалось определить безумство, охватывающее людей в погоне за орденами и знаками отличия. Монарху это почти ничего не стоит, и он может осчастливить людей,— более того, с помощью нескольких полосок ткани и нескольких пластинок золота или серебра он может приобрести надежных приверженцев. Я стану награждать почти всех без исключения, если кто того пожелает. Человек, украшенный орденом, — это преданный мне человек. Я превращу эти почетные знаки в символ, объединяющий всех моих верноподданных. Я убежден, что ценой такого значка я смогу приобрести одиннадцать из каждых двенадцати мужчин моей империи. Таким образом я, насколько это в моих силах, воплощу в реальность стремление народа к равноправию. Вы только подумайте: чем больше народ в целом привержен идее равноправия, тем большее предпочтение отдельные люди выказывают к значкам, благодаря которым они отличаются от других людей. Тем самым получаешь средство воздействия на людей, и было бы неумно отказываться от него. Вследствие этого я вовсе не склонен отказываться от своих титулов, как вы мне это порекомендовали. Я увеличу число различных титулов вместе с разного рода почетными должностями в моем окружении, я намерен возобновить при своем дворе этикетЛюдовикаXIV,чиновничьюиерархиюимператораКонстантина,строгие правила обхождения в дипломатической службе, впечатляющий церемониал. Все это средства безошибочного воздействия правительства на умы массы людей. Если все это соединить вместе, то монарх предстает, подобным Богу.

Меня уверили, что в государствах, которые в соответствии с вашими представлениями являются якобы самыми демократическими, старая аристократия времен прежней монархии ничуть не утратила своего прежнего достоинства. Своими камергерами я назначу дворян из самых древних родов. Многие древние фамилии пришли в упадок. Силою власти, данной мне как суверенному правителю, я помогу их возрождению вместе с прежними титулами, и при моем дворе вы встретите людей с самыми великими историческими именами со времен Карла Великого.

Эти идеи могут показаться вам фантастическими, однако я могу вас заверить, что они способствуют укреплению моей династии в большей степени, чем самые мудрые законы. Культ государя — это своего рода религия, и, как все религии, этот культ порождает непостижимое и мистическое, возвышающееся над любым разумом.1 Любое из моих действий, сколь необъяснимым оно ни казалось бы, продиктовано расчетом, основой которого является мое благо и благо моей династии. Впрочем,

вподобном духе я высказался и в своей книге «Государь»: «Действительно труден лишь захват власти, удержать же власть легко, поскольку

вцелом достаточно устранить то, что мешает ей, и ввести то, что ее защищает. Как вы смогли убедиться, суть моей политики в том, чтобы сделать себя необходимым другим, чтобы без меня нельзя было обойтись».2 Я разрушил лишь такое число организованных сил, какое было необходимо для того, чтобы ничто не могло функционировать без меня, чтобы даже враги моей власти боялись ее падения.

Мне осталось еще представить моральные средства, зародыши которых содержатся в моих учреждениях. Моя монархия — это монархия радости и удовольствий. Вы не станете сердиться на меня, если я доставлю своему народу радость играми и праздниками. Тем самым я смягчу мораль. Нельзя утаить тот факт, что наш век — это век денег. Потребности удвоились, роскошь разоряет целые семьи, повсюду люди устремляются к материальным удовольствиям. Монарх не был бы человеком своей эпохи, если бы не умел обращать в свою пользу это повсеместно распространившееся сребролюбие и эту безумную тягу к чувственным удовольствиям, которые сегодня поглощают человека целиком. Люди преданы мне, если они угнетены нищетой, подавлены чувственностью, пожираемы честолюбием. Однако если я так и говорю, то по сути я руководствуюсь интересами своего народа. Да, я обращу дурное в хорошее. Я употреблю материалистические наклонности на пользу всеобщего согласия и культуры. Я погашу политические страсти людей, дав свободу их честолюбию, их сладострастию и их потребностям. Я стремлюсь сделать слугами своего режима людей, которые при предыдущем правительстве от имени свободы поднимали наибольший шум. С людьми, обладающими большой силой характера, случается то же, что и с

1 Дух законов. Кн. XXV. Гл. 9.

2 Государь. Гл. 9.

женой богатого человека: нужно лишь удвоить цену, чтобы овладеть ею. Те из них, которые не поддадутся подкупу, не устоят перед почестями, которые им предложат. Те, кого не привлечь почестями, не устоят перед подкупом. Когда люди увидят, как свершается падение тех, кого ранее почитали как характеры чистые, то общественное мнение в этом вопросе станет столь податливым, что перестанет обращать на это внимание. Разве есть на что жаловаться? Я буду жесток лишь с теми, которые не захотят оставить политику, я стану преследовать лишь одну эту страсть, другие человеческие страсти я буду даже тайно поощрять тысячей скрытых от глаз способов, имеющихся в распоряжении абсолютной власти.

Монтескье

После уничтожения политической совести вам следовало бы уничтожить и обычную человеческую совесть. Вы убили человеческое сообщество, теперь вы убиваете отдельного человека. Если бы только Бог устроил все так, чтобы ваши слова были услышаны там наверху, на земле. Никогда не получили бы люди более убийственного опровержения своих учений.

Макиавелли

Позвольте мне закончить.

Разговор двадцать четвертый

Макиавелли

Мне осталось лишь указать вам на определенные особенности моего образа действий, на определенные привычки в моем поведении, которые придадут моему правлению особый облик.

Во-первых, мне хотелось бы, чтобы мои намерения казались непостижимыми даже людям из моего ближайшего окружения. В этом отношении я стремился бы уподобиться в поведении Александру VI и герцогу Валентинуа. При римском дворе говорили, что первый из них