Подобное пробуждение происходит в душе заводского сторожа Кузьмы Сапожникова, ставшего свидетелем произошедшего с Зоей чуда. Именно в дни Зоиного стояния во внутреннем мире пожилого человека происходит значительный перелом. Он вспоминает свою искренне верующую мать, видит сон, в котором беседует с ней о вере, испытывает сострадание к застывшей девушке, сопряженное с отцовским чувством: «Ты плачешь, доченька? -- не то испуганно, не то удивленно произнес Кузьма Петрович, отступая на два шага от Зои. <...> И теперь, когда он назвал эту незнакомую девушку доченькой, его охватила такая к ней жалость, что силы покинули бывшего разведчика»1.
Впечатление от увиденного способствует преодолению сторожем границы секулярного и храмового пространств, что свидетельствует о начале внутреннего преображения персонажа. Первая молитва Кузьмы Петровича у иконы святителя Николая Чудотворца носит бессловесный характер: «Молитв он никаких не знал, а потому просто стоял, решив, что пусть его стояние и будет молитвой» (Агафонов: 101). В произведении возникает мотивный комплекс молитва / стояние, а само стояние рассматривается автором как искренняя, хотя и бессловесная, молитва, обращенная к Богу и способная положить начало внутреннему преображению человека.
В этом смысле представляется недостаточным рассматривать стояние Зои исключительно как наказание за грех кощунства. Данная модель не соответствует православному пониманию роли Промысла Божьего в жизни человека и скорее соотносится с языческими представлениями. Случай, произошедший с девушкой, необходимо рассматривать как призыв Спасителя к покаянию и пересмотру собственной жизни, обращенный и к Зое, и к свидетелям произошедшего. В данном контексте стояние Зои -- это также молитва, приводящая к очищению и преображению души молодой комсомолки.
Таким образом, через икону Бог дважды спасает Зою и приводит к Себе: в детстве, и в восемнадцатилетнем возрасте. Зеркальный характер этих эпизодов раскрывается через мотив воспоминания молитвы: строки православного песнопения «Царице моя преблагая...» звучат как во время молитвы у ворот храма, так и во время бегства девушки из больницы. Подобный художественный прием встречается и в других произведениях протоиерея Николая Агафонова, например, «Утешение в старости» и «Вика с Безымянки».
Следует отметить, что автор достаточно осторожно и деликатно подходит к пониманию чудесных явлений в человеческой жизни. Чудо не является своеобразной аксиомой, призванной в любом случае убедить человека в существовании Бога и привести его в церковь. Очевидно, что чудо по-разному воздействует на персонажей: для одних оно действительно становится Божественным откровением (Кузьма Петрович, Вадим Болонкин, Лариса, Анастасия Егоровна, Мельников), для других входит в разряд неизвестных науке явлений (профессор Нижегородский), для третьих -- провокацией «церковников» (сотрудники органов госбезопасности, уполномоченный Илья Никифорович).
В отдельных случаях наказание за грех кощунства может не наступить или быть отсрочено по времени (большевики, попирающие икону при выходе из храма, дьяконы обновленческой церкви, проводящие опись имущества православного собора), а если и наступает, то интерпретируется особым образом. Например, заболевшая инсультом доцент Мышинская связывает недуг с собственными романтическими переживаниями. Таким образом, автор акцентирует внимание на способности человека, проходящего через испытания, принять Бога, отказаться от прежней жизни, внутренне преобразиться.
Необходимо помнить, что куйбышевское событие произошло как раз в начале новой волны кампании по борьбе с «религиозными предрассудками», начатой руководителем КПСС Никитой Хрущевым. Ажиотаж вокруг «Зоиного стояния» был очень неудобным для местных коммунистических властей, поскольку он способствовал укреплению религиозных настроений в обществе, которые активно уничтожались партийными деятелями. Многим верующим «чудо об иконе» в Куйбышеве показалось знаком от Бога, предостережением для атеистической и забывшей о Творце власти. Общественный резонанс «Зоиного стояния» был огромным. Известно, что о событиях 1956 г. писала газета «Волжская коммуна», а против людей, столпившихся вокруг дома при Чкаловской, были задействованы отряды конной милиции. В то же время в милицейских архивах отсутствуют какие-либо материалы о «Зоином стоянии».
Именно из-за своей «антирежимности» куйбышевская история о Зое изначально получила огромную известность. Уже в конце 1950-х гг. популярностью пользовалось рукописное «Зоино житие», а начиная с 1990-2000-х, легенда обрела статус настоящего культурного феномена и нашла свое отражение в искусстве. В 2009 г. был опубликован довольно слабо связанный с легендой о Зое роман Юрия Арабова «Чудо». Вскоре по сценарию писателя режиссером Александром Прошкиным был снят фильм «Чудо» с Константином Хабенским и Сергеем Маковецким в главных ролях. В 2010 г. вышла в свет книга Антона Жоголева «Стояние Зои», а в 2017 г. была издана повесть Вероники Черных «Икона».
Произведение Н. В. Агафонова вписывается в этот своеобразный «Зоин цикл». Автор, относящийся к числу основоположников современной православной художественной прозы, многие годы нес пастырское служение в Самаре и был лично знаком с некоторыми участниками событий 1956 г. Он попытался художественно осмыслить «Зоино стояние», опираясь при этом главным образом на архивные источники и рассказы очевидцев. Протоиерей Николай Агафонов принял близкую Арабову художественную стратегию. В предисловии к книге он отмечает, что его описание самого чуда не является основной авторской задачей, так как правдивое изображение его в искусстве не представляется возможным. Главной же целью автора было описание всего, что происходило вокруг этого чуда, прежде всего реакции на чудо очевидцев, анализ их внутреннего мира, способностей к преодолению стереотипов и духовному преображению при соприкосновении с Божественной реальностью.
Очевидно, что главной героиней повести является не сама окаменевшая Зоя. Можно предположить, что в произведении и вовсе отсутствует главный герой. Читатель смотрит на куйбышевские события глазами различных персонажей: пожилого сторожа Кузьмы Петровича Сапожникова, бывшего уголовника Вадима Болонкина и его девушки Ларисы, милиционеров Тарасова и Мельникова, офицера КГБ Плетнева, уполномоченного по делам религии Никифорова, Зоиной матери, представителей Церкви, медицинских работников, случайных людей, пришедших к дому на Чкаловской улице.
Сам момент, когда Зоя окаменела, в повести отдельно не изображен, и читатель узнает о нем посредством рассказов участников злополучной вечеринки. Это неудивительно, поскольку автор сосредоточивается на восприятии своих персонажей. Все последующие события представлены глазами заводского сторожа Кузьмы Петровича Сапожникова. Именно в дежурку хромого старика прибежала испуганная молодежь, умоляя его позвонить в скорую помощь, сбивчиво объясняя, что «там с девушкой непонятно что происходит» (Агафонов: 22).
Дальше читатель наблюдает за развитием ситуации уже глазами скептически настроенных к чудесам милиционеров и сотрудников органов безопасности. В то же время не каждый представитель силовых структур готов воспринять произошедшее на Чкаловской улице однозначно. Внутренние изменения происходят в душе лейтенанта милиции Мельникова, преждевременно поседевшего за одну ночь в результате увиденного. Однако и здесь следует учитывать вопрос присутствия в семье Бога, веры, которая передается из поколения к поколению. На страницах повести читатель встречает двух эпизодических персонажей -- сестру Мельникова и ее подругу, для которых произошедшее с Зоей событие стало подлинным свидетельством Божьего Промысла.
Если Мельников кажется испуганным и видно, что странная история с Зоей пошатнула его материалистическое мировоззрение, то его начальника Тарасова, наоборот, абсолютно не смущает вид окаменевшей Зои. Он полностью уверен в невозможности чуда, и его уверенность ничто не способно поколебать. Неслучайно Н. Агафонов приводит в повести слова Ф. М. Достоевского: «Не чудеса склоняют реалиста к вере» (Агафонов: 7). Милиционер даже при виде настоящего чуда не может поверить в увиденное и ищет ему какое-то рациональное объяснение. Точно так же реагирует и представитель органов госбезопасности Плетнев, в разговоре с Кузьмой Петровичем использующий типичный словесный штамп: «религия уводит нашего советского человека от деятельной жизни, от борьбы за светлое будущее всего человечества» (Агафонов: 62). Неприятие чуда в сознании представителей власти тесно связано с попыткой борьбы с ним, которое понимается в типично рационалистическом ключе: пригласить медицинского эксперта для формирования «научной» версии произошедшего, взять со свидетелей расписку о неразглашении и т. д.
Еще одним персонажем, во внутреннем мире которого наблюдаются отголоски внутреннего перерождения, становится профессор медицины Нижегородский. Убежденный материалист и атеист, свято верящий в силу научного знания, способного объяснить любое явление окружающего мира, он пытается определить случившееся с Зоей термином «диффузия». Однако первый импульс к переменам в его сознании происходит в тот момент, когда его возлюбленная Мышинская оказывается парализованной после танца с иконой. Внешним свидетельством произошедшей с профессором перемены становится его посещение храма и передача священнику той самой иконы, которую держала в руках Зоя во время стояния. Дальнейшая история Нижегородского, по замыслу автора, остается неизвестной читателям.
В наибольшей степени духовное преображение коснулось сына хозяйки дома на Чкаловской улице, бывшего уголовника Вадима Болонкина, который увидел в произошедшем с Зоей событии знак Божественного присутствия: «Взять с божницы икону и пойти с нею танцевать -- это явный перебор. Для Вадима было непонятным не то, что Зоя застыла с иконой, окаменела, а то, что при этом она осталась жива. Потусторонние силы не испепелили девушку, они пожалели ее. Вот это и потрясло Вадима до глубины души. Что же это выходит, значит, Бог не хочет погибели даже грешников, а хочет, чтобы они вразумились?» (Агафонов: 47). Очевидно, что для Вадима Творец открывается не как строгий судия, требующий немедленного воздаяния за совершенный грех, а как любящий Отец, ожидающий покаяния заблудшего человека.
Образ Болонкина изображен в повести в противоречивом ключе. С одной стороны, персонаж связан с уголовной средой, имеет криминальное прошлое, считается неблагонадежным с позиции комсомольцев. С другой -- его характеризуют необычное прозвище «Умник», любовь к чтению, отказ от преступных деяний в отношении пожилых людей. Очевидно, что, несмотря на все жизненные обстоятельства, семена веры заложены в сердце Вадима. События, связанные со стоянием Зои, а также последующее знакомство с православными людьми из села Рождествено, приводят к осознанной вере и самого молодого человека, и его девушку Ларису.
Вероятно, приход персонажа к вере связан с его интуитивными поисками отца. Потеряв родителя в детстве, Вадим стремился к обретению отцовского начала на протяжении последующих этапов жизни. В итоге поиск отца земного приводит его к встрече с Отцом Небесным, которая происходит во время Зоиного стояния и последующих событий. Чудо на
Чкаловской помогает Болонкину покончить с криминальным прошлым и начать новую жизнь, что отвечает принципам миссионерского направления православной художественной литературы. Внутреннее преображение Вадима и его возлюбленной Ларисы вызывает ассоциацию с евангельскими образами -- благоразумного разбойника и грешницы.
Легенды и предания о чудотворных иконах, через которые осуществляется наказание иконоборцев и святотатцев, появились уже в Византии. В произведениях в качестве иконоборцев обычно выступают представители тех религий, которые не признавали воссоздание зримого образа Бога. Зачастую под влиянием чуда эти люди обращаются в христианство и становятся уверенными иконопочитателями [Sulikowska-G^ska: 56].
Множество этих византийских сказаний уже в период Средневековья появилось на Руси в качестве переводной литературы. Вскоре появились и оригинальные варианты данного сюжета.
Как отмечают исследователи, сказ о девушке, которая танцевала с иконой в руках и застыла, был известен в русском городском фольклоре, по крайней мере, с XIX в., но актуализировался и стал опять популярным во время гонений на Церковь 1920-е и в 1950-е гг. [Петров: 113]. Н. Агафонов намеренно прибегает к известной истории с Зоиным стоянием, чтобы показать различную человеческую реакцию, вызванную чудом. Автор не утверждает категорично, было ли случившееся чудом или нет, а только лишь смотрит на куйбышевские события через призму сознания своих персонажей, будь это сознание изначально религиозным, атеистическим или амбивалентным к проявлениям религии. Некоторые его персонажи под влиянием чуда внутренне эволюционируют и приходят к вере (Сапожников, Болонкин), другие лишь начинают задумываться над вопросами веры и безверия (Нижегородский, Мельников), третьи же остаются на своих атеистических позициях (Тарасов, Плетнев, Никифоров). Писателя-священни- ка интересует здесь не само чудо, от изображения которого он уходит, а внутренние переживания персонажей, их духовная эволюция, процесс сохранения веры и прихода к вере в условиях гонений. Тем самим повесть «Стояние» прекрасно вписывается в цикл произведений протоиерея Николая Агафонова, посвященных советскому прошлому и его влиянию на религиозную жизнь людей этой эпохи, нашедшей отражение в его рассказах «Красное крещение», «Утешение в старости», «На реках Вавилонских» и многих других [Леонов, Корепанова].
Список литературы
Бойко С. С. Книги для бессмертных: теоцентричная проза православных писателей XX-XXI вв. М.: РГГУ, 2021. 341 с.