113человеческих ограничений в отношении скорости и точности, существует и еще один мотив в его поведении, который труднее выявить в каждом конкретном случае, но который тем не менее должен играть весьма важную роль. Мотив этот выражается в стремлении уйти от личной ответственности за опасное или гибельное решение. Побуждения такого рода проявляются в попытках переложить ответственность за подобные решения на что и на кого угодно: на случай, на начальство, на его политику, которую-де не положено обсуждать, или на механическое устройство, которое якобы невозможно полностью постичь, но которое обладает бесспорной объективностью»58.Это стремление сменить подданство, перейти из божественного в машинное достояние, где все уже будет основано не на слепой вере, а на таблице умножения, составляет одно из характерных проявлений рациональной веры во всесилие и всемогущество слова-формулы, у которой есть даже свое «атеистическое направление» со множеством еретиков и пророков. Но преобладает все же позитивно-физическая ортодоксия, а не рационально-лирическое язычество, и вчерашние борцы лирического фронта сегодня мирно усаживаются в президиумах совещаний по количественным методам в социологии. Процесс обращения язычников идет по формуле Винера: «Подобно тому как некоторые отсталые народы заимствовали у Запада его обезличенные, лишенные национальных примет одежды и парламентские формы, смутно веря, будто эти магические облачения и обряды смогут их сразу приблизить к современной культуре и технике, так и экономисты принялись облачать свои весьма неточные идеи в строгие формулы интегрального и дифференциального вычислений»59.В пестрой толпе обращенных не только экономисты, но и лингвисты, логики, философы и вообще социологи, стекающиеся под хоругви точных методов для великого «конкретного» похода на ритуал. И хотя как само воинство, так и знаки на его знаменах вызывают невольные легкомысленные ассоциации, было бы несправедливо и опасно видеть в этом поветрии только моду, «научный идиотизм эпохи», простое бегство от свободы и ответственности в тихие бухты «математического достояния». Во-первых, обращение идет не с какого-то более высокого уровня, а с уровня донаучных представлений, и язычникам нечего терять, кроме смутных идей об Абсолютном духе, логико-историческом процессе и группы великих истин насчет того, что из желудя дуб, а из щенка – барбос, зато приобретают они весьма жесткие и менее располагающие к мечтаниям понятия о структуре, функции распределения, а главное – привыкают уважать факты. Во-вторых, и это много важнее, великий конкретный поход на ритуал готовит почву для осознания и понимания основной проблемы современности – проблемы снятого в ответственном решении выбора.
Что эта проблема вряд ли решается силами точных методов, более или менее очевидно уже сегодня, когда по всем направлениям исследования заходят в тупики «фундаментальных трудностей». Но становится не менее очевидным и то, что без этого конкретно-социологического похода на ритуал, хотя сам он и, не решает проблемы, нельзя эту проблему даже поставить. Исследования четко прочерчивают пределы формализации, вскрывают природу «фундаментальных трудностей» и тем самым готовят114условия для осознания и преодоления ограниченности нашего способа мысли. В программном плане необходимость выхода в новую модель мысли уже осознана многими. Тот же Винер пишет: «Нет, будущее оставляет мало надежд для тех, кто ожидает, что наши новые механические рабы создадут для нас мир, в котором мы будем освобождены от необходимости мыслить»60.Но дело теперь уже заходит несколько дальше простых деклараций. Звездный налет машинопоклонников на ритуал обнаруживает более или менее единую структуру всех «фундаментальных трудностей» – моментальный, а не вечный и неизменный характер всех функциональных определений, что приводит исходные посылки большинства решительных конкретно-социологических исследований в удивительную близость с угрозой Архимеда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир». Этот Архимедов комплекс виден всюду, везде обнаруживается слабость не по линии рычага, здесь наука и ее точные методы всесильны, а по линии точек опоры, в которых как раз и выявляется та самая трудность, которая и Сократа заставляла склоняться к ярму «божественного достояния», и Аристотеля вынуждала вводить «первый двигатель», и христиан свято верить в сотворенность мира и богоподобие человека. Но на этот раз трудность предстает в значительно более четких и ясных очертаниях, позволяющих надеяться, что именно здесь, в рамках архимедова комплекса, может быть поставлена и в какой-то степени решена проблема ответственного выбора как мгновенная, а не вечная и неизменная характеристика человеческой деятельности. Отчаянный кибернетик, пообещав сотворить новую цивилизацию «очень своеобразную и совсем непохожую на нашу», в которой высоко организованному существу вовсе не обязательно иметь два глаза и нос, а вполне позволено будет принять «вид тонкой пленки-плесени, распластанной на камнях», тут же, и в этом его кардинальное отличие от всевышнего, оговаривает свое творчество условием: «Если свойство той или иной материальной системы «быть живой» или обладать способностью «мыслить» будет определено чисто функциональным образом (например, любая материальная система, с которой можно разумно обсуждать проблемы современной науки и литературы, будет признаваться мыслящей), то придется признать в принципе вполне осуществимым
искусственное создание живых и мыслящих существ»61.Иными словами, дайте мне функциональное определение, и я сотворю. Не дадут, некому, да и невозможно дать функциональное определение. Не все определяется функционально, даже «разумное обсуждение проблем современной науки или литературы» начинаетбыть разумным, требующим работы разума, а не двух-трех упрятанных в памяти фраз для пересказа, как раз с того момента, когда разговор покидает область готовых функциональных определений и принимается за изготовление новых. Функциональное определение не цель, а средство, и тот же отчаянный кибернетик, создав цивилизацию, стал бы, видимо, и первым её критиком по той же простой причине, по которой Франческа потеряла в Дантовом аду веру в желательность останавливать мгновения, если даже они прекрасны.Соответственно и диалектика «большого числа» (которая очень нравится отчаянным кибернетикам, потому что в ней уйма дискретных115моментов, которые в форме шагов или операций перебора можно положить за горизонт возможного), никак не заменит диалектику бесконечности, но вовсе не потому, что перспектива у «диалектики большого числа» мала, а по той причине, что бесконечность познания, в которой пересекаются гносеологические параллели и происходит все остальное, что называется диалектикой, лежит не где-то за горизонтом, а под ногами познающего субъекта. И каждый шаг этого субъектабольшой он или маленький, есть реальное утверждение бесконечности познания.Архимедов комплекс, который можно сегодня наблюдать и в математической лингвистике, и в машинном переводе, и в науковедении, и в кибернетике, везде выглядит как абсолютизация момента выбора и попытка растянуть его в «ахронию» – в вечность и неподвижность определенности. И здесь мы замечаем, что древность – элейцы, Сократ, Платон, Аристотель – аргументировали не совсем так. Они-то шли от вечности и неподвижности к определенности момента, шли в духе, скажем, заявления Платона: «Прежде всего следует решить вот что: что такое есть вечно сущее, но не происходящее во времени, и что есть постоянно происходящее, но никогда не бывающее сущим? Первоеконечно, есть то, что постигается умом путем мышления и что существует всегда одним и тем же образом, а последнее есть то, что сознается в форме мнения при посредстве неразумного чувства и что – то происходит, то погибает, но на самом деле никогда не существует» (Тимей, 28 А). Древность апеллирует к этой вечности и в своих этических теориях и в теории снятого выбора: «Мир устроен сообразно с тем, что познается разумом и мышлением и что не подлежит изменению» (Тимей, 29 А); «Бог все вещи, бывшие прежде совсем в ином состоянии, устроил так прекрасно и великолепно, как это только было для них возможно. Это положение пусть считается у нас таким, которое само собой должно подразумеваться во всех других рассуждениях» (Тимей, 53 В). Теперь же происходит нечто прямо противоположное – те же элементы связаны обратным порядком: не от вечности и неизменности производится определенность, а, напротив, от определенности – вечность и неизменность. Возникает ситуация, которая вынуждает видеть и в точных методах и в строгости научного формализма вообще не средство достижения истин в последней инстанции и постижения вечных принципов бытия, а средство отрицания истин в последней инстанции и вечных, основанных на традиции, принципов. Здесь и обнаруживается то положение, о котором лучше всего, пожалуй, сказал Кант: «...сам собой напрашивается вывод, что в ряду целей человек (а с ним и всякое разумное существо) есть
цель сама по себе, т.е. никогда никем (даже богом) не может быть использован только как средство, не будучи при этом вместе с тем и целью, что, следовательно, само человечество в нашем лице должно быть для нас святым, так как человек есть субъект морального закона, стало быть, того, что само по себе свято, ради чего и в согласии с чем нечто вообще может быть названо святым»62.Ниже мы попытаемся проследить, как возникло это обращение и что это круговое движение может означать с точки зрения социальных предпосылок самосознания и научного творчества.116
I. Теология и конкретное
теологическое исследование
До XVII в. европейский ритуал в его производственной части, можно считать практически стабильным. Исследователи истории технологии почти единогласно отмечают отсутствие сколько-нибудь значительных новшеств. Блэккет, например, пишет: «В истории предметов быта поражает почти полное отсутствие существенных улучшений или изменений в период между расцветом великих царств Среднего и Дальнего Востока и подъемом современной технологии в Европе восемнадцатого столетия... В некоторых областях, конечно, имел место медленный и постепенный прогресс, но он сопровождался регрессом в других областях. Среди наиболее важных новинок были: огнестрельное оружие, магнитный компас, печать с подвижным шрифтом, хомут, некоторые усовершенствования в водяных и ветряных мельницах, океанские корабли. Три первые новинки были европейскими приложениями более ранних китайских открытий, которые до этого времени не находили полного применения»63.По общему мнению специалистов, Европа того времени если и выделялась на общем уровне, то выделялась скорее как окраина великих культур, причем окраина нищая и беспокойная. Кроме чисто документальных свидетельств того времени, вроде отчета Марко Поло о его путешествиях, ту же картину дают и миграционные потоки заимствований. Даже деревья на обочинах европейских дорог и те появились как подражание китайским образцам. И все же, несмотря на столь низкие оценки положения дел в Европе, здесь уже с XII–XIII вв. заметны процессы, аналогий которым не видно в других, цивилизациях. Процессы связывают обычно с оживлением торговли и ростом городов, особенно в Италии, а затем и с общим повышением интереса к древности, с Возрождением. Но при этом как-то не останавливают внимания на том факте, что ведь, соответственно, все эти дороги были открыты и для цивилизаций других частей мира, а они почему-то не пошли этим путем.Особенно наглядна эта странность Европы в судьбе заимствований. Порох изобрели китайцы, как и ракеты, но дальше фейерверков, дело не пошло, а попав в Европу, и порох и ракеты тут же переоформились в оружие, так что уже в 1543 г. португальцы, прибитые к берегам Японии, которая заимствовала у Китая множество вещей, «познакомили,– как пишет Танака,– население с устройством огнестрельного оружия.Причем знакомство получилось настолько основательным, что через год японцы самостоятельно стали производить оружие «для внутренних нужд». Та же история и с книгопечатанием. Подвижный шрифт в Японию попадает не прямо из Китая, а из Италии; монах-иезуит печатает здесь первые книги в 1590 г. Возникает впечатление, что Европа не только заимствует, но и «переосмысляет» заимствованное: переводит безделки и игрушки чужих ритуалов в практические сильнодействующие средства.