Материал: Н. Н. Арутюнянц Об авторе этой книги

человека стала нарастать роль личной составляющей, личного «Я», как естественной и неотторжимой

233

опоры в любых передрягах политического бытия. Что это чувство новое и, во всяком случае, европейское, показывает исполненная драматизма история межкультурных контактов в период экспансии Европы, порабощенные народы, когда колонизаторы пытались насаждать собственные порядки, попросту вымирали²¹⁴. У них не было вспомогатель­ной опоры на собственное «Я», которая позволяет европейцу мигрировать в поисках приложения сил и талантов. Крушение традиционного политического бытия оказывалось для «туземцев» крушением всех устоев жизни. Лишенные социальной стабильности, они впадали в духовную депрессию, деторождение резко сокращалось, наступали вырождение и гибель²¹⁵. На этом основании, собственно, и возникла теория, расовой исключительности европейцев²¹⁶, которая сегодня начисто опровергается данными сравнительных культуроведческих исследований. Дети, выраста­ющие в европейской социальной среде, становятся европейцами независи­мо от цвета кожи и этнической принадлежности²¹⁷. Но факт остается фактом: противоречие гражданского и политического, способность мигрировать из «вязи в связь, опираясь на личное «Я», личность как что-то внешнее политической функции человека, его «должности» – все это свойственно только европейским социальным ритуалам и не находит аналогий в психологических установках других культур.

С другой стороны, обновление в рамках самой предметной деятельно­сти осуществлялось в доиндустриальный период по обычной схеме обновления – коррекции. Любой навык строится по кибернетической схеме, есть единство некоторой последовательности обязательных дей­ствий (программа, код) и группы использующих отрицательную обратную связь факультативных действий, которые могут быть, а могут и не быть в конкретном акте выявления навыка, и появление которых целиком производно от выполнения программы. Пока выполнение программы протекает гладко, действия по отрицательной обратной связи отсутствуют, но стоит лишь возникнуть рассогласованию, как тут же обнаруживаются факультативные действия, стремящиеся восстановить программу и обеспечить ее завершение.

В обычных условиях, которые имеют равную силу и для физиологиче­ского; и для социального уровней, программа не опредмечивается

, она существует в подсознании как безликий и нерасчлененный стержень поведения, окостеневший в многократных повторах, и требовать его осознания столь же неуместно, как требовать от гражданина Журдена или от большинства из нас сведений о грамматике родного языка, по правилам которой мы говорим всю жизнь. Научиться что-нибудь делать – значит в общем-то «забыть», как это делается, перевести поведение в автоматизм. Но эту истину очень хорошо усваивают только выздоравливающие после длительной и тяжелой болезни, когда всему приходится учиться заново: от сложнейшего искусства передвигаться на двух ногах до не менее сложного искусства сосредоточиваться, не слышать и не видеть лишнего. Практически же все эти сложные искусства усваиваются в раннем детстве, и взрослый здоровый человек редко задумывается, почему именно такими буквами он пишет слева направо, почему трамваи ходят только по своим маршрутам или почему, переходя улицу, нужно посмотреть сначала налево, а потом направо (в Англии это могло бы стоить жизни), а также и о великом множестве других органично вплетенных в наше поведение

234

полезных условностей и ограничений, которые были в свое время достаточно прочно усвоены, переведены в автоматизм-привычку и не менее прочно забыты.

Эта способность усваивать-забывать, уводить под корку то, что еще вчера казалось новым и необычным, распространяется на все виды деятельности, даже на самые тонкие. Никого, например, сегодня не удивляет идея распада. «Просто» тяжелый уран распадается на более легкие элементы. Но стоит лишь вывести это привычное «знание» на предметный уровень аналогий, представить, например, как от удара стол рассыпается на стулья и вентиляторы, как сразу оказывается, что там, под коркой, в области устойчивого, уложившегося, привычного и полузабыто­го не так уж все стройно, плоско и ясно.

В этих обычных условиях факультативные действия по отрицательной обратной связи работают в резко агрессивном режиме нейтрализации и подавления «шума», т.е. любых отклонений от программы. Если вы спешите на работу, а троллейбус вдруг останавливается, вам менее всего покажутся уместными рассуждения о том, не проистечет ли из этого какой-нибудь пользы. «Все мысли» будут направлены на исправление ситуации, на возвращение ее в норму. Здесь нет исключений, так всегда происходило, происходит и будет, видимо, происходить в любом стереотипе сложившейся предметной деятельности, какой бы сложной и «вдумчивой» эта деятельность ни представлялась. Более того, неуместность рассуждений насчет возможной пользы в самый момент рассогласования налаженного стереотипа вовсе не означает, что в другой обстановке, когда все будет налажено и приведено к норме, можно будет спокойно и трезво обдумать новую ситуацию. Ничего этого не будет, пока помеха не получит частотную характеристику и соответствующее восстановительное поведение по контурам отрицательной обратной связи не войдет в программу. А там оно станет нормой, будет усвоено и забыто. Помеха не обязательно должна ухудшать и усложнять программу. Совсем напротив, возникающий в критической ситуации выбор направляет, как правило, действия к простейшему решению, которое может оказаться проще и оптимальнее исходного варианта.

Когда мы говорим об эволюционном накоплении нового в социальных структурах, о «вечноживых» технологиях, мы имеем в виду именно этот способ преемственного преобразования без нарушения исходной схемы. Практически он господствует в любых культурах, в том числе и в европей­ской. Характерной его особенностью является то, что программа в процессе любых изменений никогда не бывает опредмечена полностью и осознанными бывают лишь рассогласования: Дело с осознанием программ обстоит примерно так, как у медиков с изучением человека. Медики прекрасно «знают» отклонения-болезни, в большинстве случаев умеют их «лечить», т.е. уничтожать отклонения в пользу нормы. Но что такое человек в его полноте и целостности, медикам знать не дано, да и не требуется: человек для медицины нечто вроде слепого пятна в глазу; он выходит за рамки человека и отказывается иметь дело со здоровым и нормальным человеком. Это естественно и оправданно: из всех болячек мира не сложить одного приличного здоровья, нормы. Целостный взгляд на человека в медицине был бы даже опасен, он открыл бы дорогу тому курсу активной социальной гигиены – насильственному биологическому235приспособлению человека к политическому бытию, о чем Хаксли говорил как о «самой революционной революции» и описал в романе «Прекрасный новый мир». Но как раз это ограничение осознанного и представимого в предметной форме только рассогласованиями и отклонениями, этот медицинский подход к программам, становится совершенно недостаточным в условиях индустриального производства, где связи стабилизированы и омертвлены в металле. Здесь отрицательная обратная связь не может уже стать мостиком к чему-то новому. Условием движения к новому оказывается срыв схемы как целостности в область умопостижения, преобразование ее в этой области и возвращение в преобразованном виде в царство предметной деятельности на правах нового элемента. Этот контур: переход в умопостижение – преобразование – возвращение и есть, собственно, движение от практики к философии, от эмпирически-особенного к абстрактно-всеобщему; тот самый фонтан «запросов практики», который неустанно хлещет в эмпиреи теории и орошает их. Потерянное в индустриальной и отчужденной предметной деятельно­сти искусство «запрягать и распрягать» восстанавливается теперь в области умопостижения как искусство оперирования с элементами арсенала знаний ради создания новых целостных связей на уровне эмпирически-особенного.

Из этого еще никак не следует, что для обеспечения такой обновляю­щей деятельности нужна именно наука как особый социальный институт. Материал для новых связей может быть получен и в процессе заимствова­ний, и как. случайная информация вроде той, которая заставила Галилея, прослышавшего о работах какого-то голландца или датчанина с линзами, построить телескоп. Непосредственного запроса на науку как на основно­го и монопольного поставщика нового знания здесь еще нет, но есть бесспорно запрос на две важнейшие научные составляющие: а) на канон построения элементов научного знания и соединения их в целостности, на «грамматику» обновления; б) на арсенально-диссоциированное состояние элементов знания, которые можно было бы «запрягать и распрягать» в царстве умопостижений с гарантией на возвращение в царство предметной деятельности. Первое из этих требований есть требование на философскую секцию обновления. Второе – на создание арсенала диссоциированного знания, на архив науки – научную публикацию.

Преобразование

логической картины мира Аристотеля в научные представления о мире

Само по себе опредмечивание программ, хотя оно и составляет особенность европейского способа мысли, далеко не новость в собственно европейской культурной традиции. Античность с ее разрывом слова и дела, который вскрывается уже у Гомера, с ее подчинением рабского дела слову господина, располагала уже приемами опредмечивания программ как таковых. А после элейцев, софистов и критики развязанной софистами диалектической стихии Демокритом, Сократом, Платоном, Аристотелем, античность выделила из лингвистических структур логику, представила ее как рабочий формализм рассуждения, движения мысли по236моменту там определенности. Но это античное опредмечивание программ в слове-понятии и в операциях со словами-понятиями, закрепленное затем в теологической идее творения по слову, не было ориентировано на поиски нового. Технологическая стабильность жизни и свойственная всей античной философии ориентация на поиски вечного и неизменного, «порядка», толкали античную мысль на онтологизацию логических структур, на превращение их из универсальных правил построения человеческих предметных отношений к миру вещей в скелет определенно­сти самого окружающего мира, в скелет, созданный усилиями какого-то высшего разумного существа.Это не так уж сложно было сделать, поскольку, во-первых, мир свободного человека, «существа политического», ограничивался в полити­ческой его части областью действия законов – «изобретений,– как говорит Протагор,– славных древних законодателей» (Платон, Протагор, 326 Д), а, во-вторых, мир в предметно-чувственном виде давался тому же свободному человеку как граница перехода слова в дело, как деятельность раба-исполнителя по реализации выраженных в слове программ. Фи­лософия здесь лишь санкционировала реальное положение дел. Идея первоначального творения мира по онтологизированной логической норме достаточно хорошо видна уже у Платона: «Мир устроен сообразно с тем, что познается разумом и мышлением и что не подлежит изменению» (Тимей 29 А); «Бог все вещи, бывшие прежде совсем в ином состоянии, устроил так прекрасно и великолепно, как это только было для них возможно. Это положение пусть считается у нас таким, которое само собой должно подразумеваться во всех других рассуждениях» (Тимей, 53 В). Этот ставший затем привычным и «забытым» взгляд разделяет и Аристо­тель: «...даже если в очень большой степени причиною устройства мира была самопроизвольность, необходимо все-таки, чтобы прежде разум и природа были причинами как многого другого, так и этой вселенной» (Физика, 198 а).