Несбывшийся спор об этикотеологии. Ответ А.Г. Мясникову
А.К. Судаков
Аннотация
Судаков Андрей Константинович, доктор философских наук. Институт философии РАН.
Написанная в жанре антикритики статья делает попытку взвесить основательность критических замечаний А.Г. Мясникова о противоречиях в структуре аргументации Кантом его «постулата бытия Божия», в связи с учением о добродетели и счастье/блаженстве. В этой связи, останавливаясь на вопросе о характере доктрины о высшем производном благе в «Основоположении к метафизике нравов» и о сущности процедуры этической универсализации по Канту, в статье проясняется, что спор кантоведов не состоялся, поскольку аргументы оппонента не затрагивают проблемы, поднятой в критикуемом тексте. Разбор возражений на «этические нескладности» в обосновании морального аргумента, приводит к тому же итогу: критический пафос оппонента обращен не на анализ реконструкции обоснования «постулата бытия Божия», но только на мои замечания по поводу этого обоснования, представляющиеся поэтому оппоненту предвзятым поиском «нескладностей» в этической доктрине Канта, а не специально в этикотеологии. Аргументация против соображений, мотивированных кантовской этикотеологией, в сферу собственно этикотеологии не вступает, поскольку сферу теологии оппонент считает вне- научной. В заключение в статье формулируется аргументированное возражение на мнение оппонента, якобы Христос Евангелий дарует ученикам и исцеляемым блаженство в этом мире. Если же высшее благо евангельской морали односоставно, то и вопрос о соотношении кантианства и христианства предстает совсем в ином виде.
Ключевые слова: Кант, Бог, счастье / блаженство, добродетель, высшее производное благо, полное благо, этикотеология, христианская этическая установка.
Abstract
Unfulfilled Debate on Ethicotheology A Replay to Andrey Myasnikov.
Andrey K Sudakov, RAS Institute of Philosophy.
This paper, conceived in the genre of an anti-critique, tries to evaluate the solidity of A.G. Myasnikov's critical remarks concerning my suggestion of contradictions in the structure of Kant's philosophical proof for his «postulate of God's existence», in connection with the philosopher's doctrine of virtue and happiness/beatitude. In this regard, by dwelling on the nature of the highest derived good in the Groundwork of the Metaphysics of Morals, as well as on the essence of Kantian ethical universalization, the article points out, that the Kantian debate did not take place, as long as the opponent's reasons do not touch the topic really problematized in the paper which he has been criticizing. A review of objections in concern with the «ethical incoherences» in the argumentative structure of the moral argument leads to the very same conclusion: My opponent's criticism does not intend to analyze my essay in reconstructing Kant's philosophical justification of the «postulate of God», but merely to protest against my remarks concerning this justification, and therefore my opponent conceives the said remarks as a partial search for «incoherences» - in Kant's ethical doctrine in general, but not in his ethicotheology in particular. Protestations against reflections which are motivated by Kant's ethicotheology refuse to enter the field of ethicotheology proper, because my opponent regards any theology as extra-scientific. In conclusion the paper articulates a well-argued objection to my opponent's opinion, according to which Jesus Christ of the Gospels promises to his disciples, and grants to the people whose affections He heals, happiness/beatitude in this world. If the highest good of the evangelical ethics can be proved to be «mononuclear», then the point of interrelation between Kantian and Christian morals appears in quite a different lighting.
Keywords: Kant, God, happiness/beatitude, virtue, highest derived good, complete good, ethico-theology; Christian ethical attitude.
Вступление
В современной российской литературе статьи, а тем более споры о философской теологии, - большая редкость. Поэтому я был рад, узнав, что на мою попытку разобраться в аргументации Кантом постулата о существовании Бога откликнулся А.Г. Мясников (далее - А.М.), с которым мне уже приходилось полемизировать прежде. Однако мне с сожалением пришлось констатировать, что на этот раз полемики не получилось. В своей статье1, после обстоятельной реконструкции аргументации в разделе V второй главы второй книги «Критики практического разума», я отметил несколько моментов, которые представляются мне сомнительными, причем не вообще, но в контексте общеизвестных учений этического кантианства. Уважаемый коллега, исходя из своего вполне априорного убеждения, будто я поставил целью доказать «безбожие» философа Канта или, во всяком случае, «отступление кантовской практической философии от христианского вероучения», не касается своим критическим пером представленной мною реконструкции кантовских аргументов в пользу признания за истину «постулата разума» о Боге - то есть основного содержания моей статьи - и обращает свою риторическую мощь на эссеистическую часть статьи, на мои кантианские «замечания на полях» указанной реконструкции, защищает кантовскую практическую философию вообще (а не этикотеологию в частности) от якобы задуманной мною деконструкции и главным вопросом нашего разногласия объявляет вопрос о том, «был ли Кант безбожником». Наконец, «борьба за Канта» неожиданно прекращается там, где намечается соприкосновение с проблемами философско-теологическими, например, с тематикой теодицеи, под тем сомнительным предлогом, что эти вопросы не относятся к числу научных. Аргументов против моей реконструкции, доводов по существу слушаемого дела, в критическом отзыве А.М. почти не имеется. С полной ясностью обозначается, однако, что там, где я нахожу аргументативные нестыковки, на его взгляд, все концептуально ладно и складно. В свою очередь должен сказать, что в массиве критических замечаний А.М. я нахожу целый ряд кантиански сомнительных утверждений, что и постараюсь пояснить ниже.
По существу кантоведческого спора
а) Недоразумение о высшем благе
Я говорю в статье, в связи с практической философией Канта, о двусоставном и односоставном высшем благе. Односоставным высшим благом я называю понятие о нем в концепции, для которой высшее благо есть только добродетель, максимально возможно согласная с требованием чистого разумного закона нравов, и для которой, соответственно, личные и групповые желания и удовлетворения не входят в состав морального идеала разума; единственным разумно признаваемым высшим благом является в таком случае безусловно добрая воля; искать только доброй воли и царства безусловных целей ради них самих есть в таком случае самодостаточный моральный императив, «и это все приложится вам» (Мф. 6:33) См.: Судаков А.К. Кант на пути к доказательству бытия Божия, или Один несчастный постулат // Этич. мысль / Ethical Thought. 2018. Т. 18. № 1. С. 57-65. Здесь нужно заметить, что по этому принципиальному поводу в моей статье прямо говорится о внутреннем согласии кантианской и евангельско-христианской моральной проповеди, - как бы ни хотелось А.М. уверить читателей, что мое намерение - категорически их противопоставить: «Кантов моральный закон (точно так же, как и моральный закон Евангелий) совершенно отвлекается от измерения “блаженства”» (Судаков А.К. Кант на пути к доказательству бытия Божия, или Один несчастный постулат // Там же. С. 58-59, сн. 3).. Двусоставным высшее благо является, напротив, в концепциях, для которых высшее благо мира состоит в добродетели и соразмерном с нею (и постольку морально приемлемом) совокупном удовлетворении частных и групповых целей счастья/блаженства. Я действительно нахожу в текстах Канта как первое, так и второе учение о высшем благе мира. Я действительно считаю, что только теория односоставного высшего блага является аутентично кантианским, равно как и подлинно христианским, учением.
Каковы же контрдоводы А.М.? Они отчасти довольно странны. «Может ли благо, а тем более высшее, состоять только в умонастроении? Конечно, нет. Благо всегда выражается в материальных явлениях, в том числе в поступках» Мясников А.Г. И все-таки, был ли И. Кант безбожником? // Этич. мысль / Ethical Thought. 2019. № 1. С. 118-126. Далее ссылки на статью будут даваться в тексте в скобках.. Относительно самого довода заметим, во-первых, что как в философии, так и в обиходе жизни и политики устоялось различение «материальных» и «нематериальных» благ, из которых последние необязательно должны «выражаться» в материальных. Нечто, особенно в свете натуралистической философии, должно «проявиться материально, чтобы стать реальностью» (с. 120), но этого вовсе не требуется, чтобы оно стало благом для субъекта. Во-вторых, так сформулированный довод, по существу, отрицает возможность односоставного высшего блага как такового. Иначе говоря, оппонент не согласен со мною в том, что в «Основоположении к метафизике нравов» Кантом безальтернативно выражено именно такое понятие о высшем благе. Приведу еще раз относящиеся сюда места из «Основоположения». Говоря о доброй воле как нравственной самоценности, Кант отмечает: «Эта воля не может быть <...> единственным и всецелым благом, но она должна быть все же высшим благом и условием для всего прочего, даже и для всякого стремления к блаженству» Кант И. Основоположение к метафизике нравов // Кант И. Соч. в 4 т., на нем. и рус. яз. Т. 3. М., 1997. С. 69.. В другом месте того же сочинения Кант подчеркивает, что только в воле разумного существа «можно найти высшее и безусловное благо» Там же. С. 83.. Я заключаю отсюда, что у Канта в «Основоположении» высшим благом признается только добрая воля сама по себе, без каких бы то ни было условий и дополнений. Возражая мне, А.М. просто утверждает, что «понятие высшего блага в «Основоположении» не является односоставным» (с. 120). Я говорю «просто утверждает», потому что ни отвлеченные, ни текстуальные аргументы, приводимые им, его утверждения не доказывают. Относительно самих моих цитат он полагает, что они говорят совсем не о том, о чем они дословно говорят (о высшем благе), а «лишь указывают на иерархическое превосходство (первичность) морального умонастроения по отношению к прагматическому блаженству» (с. 121). Впрочем, «в контексте сочинения» на это коренное убеждение Канта-моралиста, разделяемое им со всей стоической традицией в этике, «лишь указывает» решительно всякое положение и постольку данный контрдовод есть только попытка риторического «обезвреживания» текстуальных аргументов по частному вопросу. В общем виде мой оппонент говорит, что «логика этого сочинения» направлена на доказательство примата морального умонастроения по отношению к интересам блаженства (с. 121); однако я ничего не говорю о логике аргументации в «Основоположении», я просто вижу в нем некоторое черным по белому выраженное этическое убеждение и именно только на это эксплицитное выражение обращаю внимание поклонников «Критики практического разума». Далее, оппонент говорит мне, что «на протяжении всего сочинения Кант постоянно обращается к рассмотрению жизненных ситуаций, связанных с человеческим блаженством, пользой и счастьем» (с. 120). Без сомнения, имеются в виду, прежде всего, четыре примера применения категорического императива. С этим фактическим утверждением не поспорит ни один читатель «Основоположения». Однако это утверждение не имеет отношения к слушаемому делу. В примерах императива, как и в других житейских примерах, Кант не говорит о высшем благе, а в тех двух случаях, где он о нем говорит, имеет в виду вышецитированный смысл. Таким образом, в примерах нет ни односоставного, ни двусоставного учения о высшем благе мира, а в приведенных мною местах есть только односоставное. мясников кант спор противоречия
Что касается приведенных А.М. цитат из «Критики чистого разума», то с ними также не все благополучно. Первая цитата, трактующая идеал существа, в котором морально совершенная воля сопряжена с наивысшим блаженством, и доказывающая, по мысли оппонента, что в «Критике чистого разума» есть двусоставное понятие высшего блага, доказывает на деле только то, что двусоставным в «Критике» является понятие о Боге как моральном законодателе, то есть как высшем изначальном благе. Но она не касается высшего производного блага, т. е. морального мира, мира конечных разумных существ, подчиненного верховному закону разума А.М. отождествляет кантовский «умопостигаемый мир» с миром загробным, между тем как очевидно, что умопостигаемым является всякий мир объектов, недоступных интеллектуальной интуиции в качестве вещей в себе, а потому условию умопостигаемого удовлетворяет всякий мир, где есть хотя бы одна такая вещь в себе.. Однако аргументация во второй «Критике» затрагивает именно только высшее производное благо, т. е. ситуацию конечного разума Дополнительную странность этой цитате как боевому оружию оппонента придает его прямой отказ вдаваться при обсуждении этикотеологии Канта в обсуждение теологических вопросов; между тем эта цитата есть элемент философской теологии критического Канта, а неизбежные здесь вопросы о том, насколько та или иная философско-теологическая доктрина совместима с тем или иным этическим учением, оппонент сам себе запретил обсуждать как ненаучные. Между тем в моей статье именно они стоят в центре внимания.. Вторая цитата из «Критики чистого разума» (это, впрочем, заметил и сам А.М.) говорит лишь о том, что «одно лишь блаженство» и «одна лишь нравственность», взятые порознь, не составляют полного блага для разума. Приводится же цитата в доказательство недостаточности абсолютизации блаженства и добродетели соответственно, как высшего блага. Полное благо есть добродетель и соразмерное ей блаженство/счастье. Предположим, но, во-первых, Кант прямым текстом отделяет именно в цитированном выше фрагменте «Основоположения» высшее благо от полного, а во-вторых, аргументация Канта, которую я разбираю, в свою очередь, ничего не говорит о «полном» благе.
Оппоненту следовало бы заключить: итак, мы доказали А. Судакову, что у Канта нет односоставного понятия о высшем благе, но только двусоставное, а если кажется иначе, то в силу неверного понимания смысла соответствующих цитат. Если бы нечто такое было действительно доказано, мне пришлось бы признать его фактическую правоту. Однако характер его аргументов не дает мне оснований так поступать. Да и вывод он делает иной: таким образом, говорит он, по Канту, разум требует «справедливости в распределении счастья/блаженства» (с. 121), а именно «справедливого соотношения между степенью моральности человека и его благополучием» (с. 120). Реализацию этого справедливого соотношения может «осуществить только Бог» (с. 121). «Это уже так самим Богом устроено, и вольтерьянцы напрасно против этого говорят». Иными словами, доктрина, которую Генри Эллисон квалифицировал в свое время как «теологический эвдемонизм», моему оппоненту представляется совершенно естественным следствием из чистой этики Канта как теории безусловной ценности морального умонастроения, а мои возражения, имеющие целью отстоять достоинство кантианской морали от ее же разумно-эвдемонистических компромиссных перетолкований, представляются ему почему- то лукавыми посягательствами на «величество» этой кантианской морали.
б) О работе на двух господ, или Кантианство, предполагающее прагматические соображения.
Первый принципиальный «упрек» А.М. не дал себе труда даже связно сформулировать (если не считать констатации, что в текстах Канта присутствует односоставная формула высшего производного блага). Второе мое недоумение состоит в том, что «моральный закон сам по себе не предполагает постулата связи добродетели и счастья, а предписываемое этим законом высшее благо эту связь якобы предполагает» Судаков А.К. Кант на пути к доказательству бытия Божия, или Один несчастный постулат. С. 59..
Мой оппонент не согласен с первой частью этого утверждения (вторая составляет неколебимый член его философского символа веры). Как же аргументирует он свое несогласие?
Он дает интерпретацию первой формулы категорического императива, «формулы универсализации максимы», в прагматическом смысле. «Поступай только по такой максиме, относительно которой ты в то же время можешь желать, чтобы она стала всеобщим законом», - говорит Кант Кант И. Основоположение к метафизике нравов. С. 143.. Эта формула, говорит А.М., предполагает возможность желать соответствующих моим и соседским интересам правил поведения и не желать вредных для себя и других правил поведения. В том, что подобное прочтение есть произвольное перетолкование, читатель Канта может легко убедиться, если проследит доводы философа Канта в ходе дедукции императива. Дело в том, что «императив, кроме закона, содержит только необходимость максимы быть сообразной с этим законом, закон же не содержит никакого условия, которым он был бы ограничен» Кант И. Основоположение к метафизике нравов. С. 143. Там же. С. 85., и потому максима нравственного действия должна быть сообразна лишь своей собственной всеобщей значимости в качестве закона, и категорический императив морали представляет как необходимую только сообразность этой всеобщей значимости (там же). В императиве чистой этики нет «ничего от склонности человека», поэтому воле должна служить принципом только «всеобщая законосообразность действий вообще»11, и единственный имеющий значение интерес есть интерес практический, - интерес к этой же всеобщей законности действий. Возможность желать, о которой идет речь в формуле императива, существенно подразумевает только возможность желать самого универсализируемого принципа нравов и постольку практическую заинтересованность в добром нраве, но не патологическую заинтересованность, фигурально выражаясь, во вкусном блюде. Этика, низводящая этот контекст обоснования до множественности «моих интересов и интересов всех разумных людей», вне и помимо практического интереса в смысле Канта - до уровня дискурса о чувственно опосредованной пользе конечным разумным деятелям, - превращает категорическое правило морали в условное, т. е. Гипотетическое, правило.