Н.Н. Страхов об эпической основе сочинений Л.Н. Толстого
В.Г. Андреева
В статье рассматривается проблема оценки Н. Н. Страховым жанрового своеобразия произведений Л. Н. Толстого. Автор работы считает, что философские выводы Страхова были в 1870-е гг. особенно значимы для художественного и нравственного поиска Толстого, который во многом под влиянием идей Страхова стремился к всеохватности. Страхов впервые достаточно смело заговорил о религиозных основах искусства Толстого, требовавших особой художественной формы, могущей «объять необъятное», вместить народную жизнь в ее разнообразии и полноте. В статьях Страхова о «Войне и мире» делаются верные замечания об эпическом таланте художника, основанном на религиозном искусстве, о его возвышении над традиционным романным конфликтом. Автор работы показывает, что в отличие от К. Н. Леонтьева, рассуждавшего о возрастающей объективности Толстого по мере его освобождения от якобы пагубного воздействия натуральной школы, Страхов в статьях о «Войне и мире» несколько раз подчеркивает правдивость писателя, отсутствие фальши, открывает примечательную особенность его эпического повествования - у Толстого жизнь не обобщается заранее, авторская позиция не скрадывает собой многогранности и сложности бытия. Страхов шаг за шагом приближается к осмыслению эпического характера художественных миров Толстого, под которым понимается не просто спокойная и неторопливая манера повествования писателя, а именно возрождение в новой литературе широты древних эпопей. Страхов проницательно обозначил две основы русского эпического искусства, показал глубинную связь семейной темы в отечественной литературе с идеей прогресса. Через сопоставление творчества Толстого и Пушкина Страхов значительно поднимал фигуру первого над сиюминутными спорами, над современной ему литературой, охваченной нигилистическими веяниями, определяя значение писателя в становлении истинно народного искусства.
Ключевые слова: Толстой Л. Н., Страхов Н. Н., эпическое видение, романный конфликт, народное искусство, религиозная основа, объективность, формула творчества.
V. G. Andreeva
N.N. Strakhov on the epic basis of Leo Tolstoy's works
The article deals with the problem of Nikolay Strakhov's assessment of the genre originality in Leo Tolstoy's works. The author of the article believes that Strakhov's philosophical observations of the 1870-s were especially significant for the artistic and moral search of Tolstoy, who, mainly under the influence of Strakhov's ideas, strove for allinclusiveness. Strakhov was the first to speak boldly enough about the religious foundations of Tolstoy's art, which demanded a special artistic form that could «embrace the unembraceable», accommodate people's life in its diversity and fullness. Strakhov's articles on War and Peace make accurate remarks about the artist's epic talent based on religious art, about his elevation above the traditional novel conflict. The author of the article shows that unlike K. N. Leontiev, who spoke of Tolstoy's growing objectivity as he freed himself from the allegedly pernicious influence of the natural school, Strakhov in his articles on War and Peace stresses the writer's truthfulness, absence of hypocrisy and reveals remarkable features of his epic narrative. In Tolstoy's works, life is not generalized in advance, the writer's position does not obscure the versatile and complex nature of existence. Step by step Strakhov comes to understanding the epic nature of Tolstoy's artistic worlds, which is understood not just as a calm and unhurried manner of narration, but as a revival of the scope of ancient epics in the new literature. Strakhov's subtle outline of the two foundations of Russian epic art showed a profound connection between the family theme in Russian literature and the idea of progress. By comparing the works of Tolstoy and Pushkin, Strakhov raised the figure of the former significantly above the momentary disputes, above his contemporary literature engulfed by nihilistic trends, defining the significance of the writer in the formation of truly people's art.
Keywords: Leo Tolstoy, Nikolay Strakhov, epic vision, novel conflict, people's art, religious basis, objectivity, formula of creativity.
Параллелизм мировоззренческого поиска Толстого и Страхова
В литературоведении уже немало написано о дружеских и творческих взаимоотношениях Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова. Учеными достаточно подробно проанализирована переписка писателя и критика, размышления Страхова о героях произведений Толстого. Многие открытия Страхова справедливо оценены с учетом достижений современного литературоведения и переосмыслены как очень точные и верные характеристики творчества Толстого. Особенного внимания заслуживают работы философов, раскрывающие глубинные основы взглядов Страхова, в том числе ключевые позиции его статей о литературных произведениях. Так, к примеру, с философской позиции осмысляется историзм Толстого, оцененный критиком. П. А. Ольхов, рассуждая об оценке Страховым толстовской эпопеи, пишет: «Н. Н. Страхов ведет речь о некотором максимуме историчности, которым отличаются познавательные предпосылки толстовского исторического письма» [Ольхов, 2010, с. 186]. На фоне возросшего интереса к наследию Страхова актуальным видится нам обращение к проблемам оценки критиком жанрового своеобразия произведений Толстого.
Ученые немало говорят о своеобразной конгениальности писателя и критика. И дело не только в том, что с начала 1870-х гг. они были близкими друзьями и живо интересовались творчеством и открытиями друг друга, не только в том, что Толстой и Страхов были ровесниками и очень схоже оценивали многие современные им явления и события, не только в особой широте и объективности мыслей Страхова, соответствовавших эпическому таланту Толстого, но и в идейной близости произведений Толстого Страхову. Часто именно со Страховым Толстой делился своими самыми сокровенными мыслями и планами. В марте 1873 г. писатель сообщает критику о замысле возможного будущего произведения: «Расскажу теперь про себя, но, пожалуйста, под великим секретом, потому что, может быть, ничего не выйдет из того, что я имею сказать вам. <...> Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман, который я нынче кончил начерно ...».
В. В. Тихомиров отмечает: «Ранее творчество Л. Толстого рассматривается Страховым в категориях традиционной эстетики. Анализ художественного мастерства писателя сопровождается указанием на особую эстетическую функцию нравственных ценностей, близких и дорогих его героям» [Тихомиров, 2000, c. 17]. Нельзя не учитывать влияния выводов и обобщений критика, сделанных им в пору работы над статьями о «Войне и мире», которые по-своему направляли писателя. Страхов был убежден, что нравственный идеал Толстого гармонично воплощен в создаваемом художественном мире, однако этот идеал у Страхова всегда был связан с религиозным сознанием. Для художественного и нравственного поиска Толстого выводы Страхова, скорее всего, были чрезвычайно значимы. «Поэтому, вместо понятия добра - понятия относительного - я прошу поставить понятие красоты. Все религии, имеющие задачею определить сущность жизни, имеют своей основой красоту - греки - плотскую, христиане - духовную», - отмечает Толстой в письме Страхову от 11 мая 1873 г. Как справедливо отмечают литературоведы, диалог со Страховым направлял Толстого и его поиски, но все решительные новаторские открытия были сделаны самим писателем: «Страхов был человеком его круга и уровня образования, с ним можно было обсуждать сложные философские проблемы и научные гипотезы, но как человек сомневающийся, не верящий в свои силы, он шел за Толстым» [Городилова, 2020, c. 145].
B. Переписка Толстого и Страхова 1870-х гг., особенно активная в период работы писателя над «Анной Карениной», открывает сложные взаимовлияния корреспондентов. Не случайно исследователи называют ее «интеллектуальнопсихологическим эпистолярным романом» [Николаева; Николаева, Щербинина]. Вероятнее всего, Толстой хорошо чувствовал в эстетической критике Страхова, посвященной «Войне и миру», те религиозные основы, о которых Страхов писал осторожно и сдержанно. Многие моменты в «Анне Карениной» продуманы Толстым с учетом рассуждений критика, в частности, образ художника Михайлова: «С образом художника Михайлова связано авторское понимание глубоко символической, божественной основы искусства. Л. Толстым, по сути, ставится проблема взаимосвязи художественно-эстетического и философско- религиозного сознания. Искусство, Слово рождаются в душе создателя из глубины Бытия и осуществляются не как придуманное, принесённое извне, но как причастное „непостижимому”, проникнутое „невыразимым” бытийным смыслом» [Панова, 2009, с. 43].
C. А. Туниманов замечает, что «Толстой обладал ключами и к внутренней жизни Страхова, который постоянно и эмоционально исповедовался перед ним...» [Туниманов, 2013, с. 276]. Но и Страхов, по всей видимости, очень проникновенно угадывал собеседника, он фактически впервые по отношению к Толстому и достаточно смело на фоне существовавшей в то время полемики заговорил о религиозных основах его искусства. Мировоззренческий поиск писателя и критика шел во многом параллельно. Интересно, что в письмах Толстой не раз говорит о своем особом доверии Страхову. «Вам я верю вполне», - пишет Толстой, разрешая критику редактуру «Войны и мира» Толстой. «Нынче я говорил жене, что одно из счастий, за которое я благодарен судьбе, это то, что есть Н. Н. Страхов». толстой страхов художник эпическое видение
Миссия художника в представлении Страхова
D. М. Климова отмечает, что в диалог писателя и критика стал «открытием целостности как универсального метода новой философии, открытием толстовской формулы творчества (опять-таки по оценке Страхова), понимаемой предельно широко, и как жизнь, и как органическое (экзистенциально-религиозное) в ней бытование» [Климова, 2011, с. 50]. Это широкое понимание творчества и миссии художника, несомненно, требовало от писателя обобщений, возможных только в эпосе. Диалог со Страховым делал для Толстого особенно ценным его постоянное стремление к всео- хватности. В апреле 1879 г. Толстой отмечает: «.Все хочу сделать то, что не велит Прудков - обнять необъятное». Без сомнения, Толстой говорит здесь о романе из времени Петра I. Ранее, в марте 1879 г., он сообщал Страхову, что ездил в Москву «за дровами для своей печи» - писатель был в Московском архиве министерства юстиции, где знакомился с материалами дел XVIII в.
Указанное писателем стремление «объять необъятное» было, вероятно, связано с возвращением к исторической эпопее, над которой он работал еще до «Анны Карениной» в 1872-1873 гг. с попыткой устранения всех отвлекающих моментов разворачивающейся и продолжающейся жизни и подчинения своего художественного мира объективным историческим смыслам. «Необъятное» - это вся русская жизнь, которую невозможно было объективно передать в какой-то определенной части, в образе преимущественно большого света, московского и петербургского общества, а также нескольких помещичьих имений (как в «Анне Карениной»), необходим был объективный взгляд на окружающее, а самое главное - полно и целостно переданная позиция народа. А. В. Гулин отмечает, что «народная тема присутствует в незавершенном романе постоянно» [Гулин, с. 109], отмечает найденные Толстым в романе из времени Петра I «чрезвычайные художественные решения», отступавшие от привычной поэтики Толстого, и «превосходящие объективные картины народной жизни в „Казаках”» [Гулин, с. 113]. В 1870-е гг. Страхов во многом именно за Толстым приходит к проблеме национальной идентичности [Мухина, 2015, с. 106].
В поздних статьях о Толстом Страхов уже со всей прямотой и смелостью будет писать о нем как о христианском писателе, применяя эту характеристику в том числе и к более ранним произведениям Толстого. Так, в статье «Толки о Л. Н. Толстом» Страхов отметит: «Все дело в том, чтобы найти правильную точку зрения на Толстого, отыскать тот центр, которым управляются его мысли и действия, из которого поэтому хорошо видны их связь и порядок. Этот центр, эта исходная точка всех его стремлений есть не что иное, как евангельское учение» [Страхов, 1891]. А оценивая статью М. де Вогюэ в работе «Французская литература об Л. Н. Толстом» Страхов еще раз подчеркнет глубинное чувство лучших героев Толстого, с которым и писатель, и критик связывали преображение русского общества: «В русском художнике, выведшем на сцену Каратаева, очевидно, сказалось христианское чувство, проникающее собою весь русский народ, бессознательно живущее и в тех классах, которые пытаются идти по другим путям. Симпатия, которою Л. Н. Толстой окружил Каратаева, и значение, которое дал ему в своей эпопее, ясно доказывают, что поворот художника к религиозным мыслям, обнаружившийся в последнее время, не был внезапною вспышкою, не совершился случайно, под каким-нибудь внешним воздействием, а есть только настроение, которое жило в нем всегда и все яснее и яснее раскрывалось в его произведениях» [Страхов, 1885]. Н. В. Снетова считает, что критик, всегда несколько скромно и аккуратно высказывавшийся о религии, в указанной статье впервые и единственный раз так ярко говорит о религии как о возможном нравственном фундаменте [Снетова, 2015, с. 48].
Однако эта правильная точка зрения, с которой, несомненно, и должны быть оцениваемы произведения писателя, всю жизнь ставившего превыше всего любовь к людям и духовное преображение личности, выбрана Страховым уже в первых его работах о Толстом. Именно она позволила критику проницательно уловить многие открытия писателя, к которым он постепенно шел в первый, ранний период творчества, и которые полно выразились в романе-эпопее «Война и мир». В статьях о «Войне и мире» критик прямо не говорит еще о православных основах художественного творчества Толстого. Скорее всего, осторожность его формулировок была связана с особенностями общественнополитической ситуации в России в 1860-е гг. «В той исторической обстановке, когда в образованных кругах России господствовали позитивистские и, по широко распространенному словоупотреблению, нигилистические взгляды, само определение религиозных идей было бы открытым вызовом либералам и прогрессистам, представлялось обскурантским, глубоко провинциальным проявлением консерватизма», - отмечает В. В. Тихомиров [Тихомиров, с. 20].
Тем не менее, именно прекрасно уловленная Страховым в произведениях Толстого уникальная пропорция в представлении действительности и идеала, Божественного промысла, который явлен в жизни не в виде чудес, а в виде трудно и долго прозреваемых людьми совпадений, и помогла критику сделать верные заключения об эпичности таланта Толстого, показать его решительное возвышение над традиционным романным конфликтом, вычленить те формы русской жизни, благодаря которым Толстой вслед за Пушкиным смог обозреть все русское общество и целостно и полно осветить проблему национальной идентичности.
Л. Р. Авдеева справедливо подчеркивает, что «пафос героизма самопревзойдения и самопожертвования, восхищения свободной личностью, возобладавшие в философии последней трети XIX в., несмотря на всю свою привлекательность, закрывали путь к адекватному пониманию идей и построений Страхова, который поистине «не был современником своего века» [Авдеева, с. 112]. В статьях о произведениях Толстого Страхов, кстати, неоднократно рассуждал о героизме, однако этот истинный героизм отличался у него от теоретического жертвенного героизма молодых демократов и революционеров 1860-х гг.
Особенности эпического дара Толстого в работах Страхова
В отличие от К. Н. Леонтьева, рассуждавшего о возрастающей объективности Толстого по мере его освобождения от якобы пагубного воздействия натуральной школы, Страхов в ряде статей о «Войне и мире» несколько раз подчеркивает правдивость писателя, отсутствие фальши. Такие повторяющиеся замечания Страхова не случайны - они открывают не просто объективность писателя, но и примечательную особенность его эпического повествования - у Толстого жизнь не обобщается заранее, авторская позиция не скрадывает собой многогранности и сложности бытия. Страхов шаг за шагом приближается к осмыслению эпического характера художественных миров Толстого, под которым понимается не просто спокойная и неторопливая манера повествования писателя, а именно возрождение в новой литературе широты древних эпопей, возможное исключительно на основании воплощения в произведениях религиозного сознания.