Еще только приступая к оценке «Войны и мира», Страхов выделяет две сферы, где, по его мнению, жизнь выражается несомненно: «...у гр. Л. Н. Толстого, как и у других наших писателей, очень тонкое понимание простого народа. В простом народе есть так называемая непосредственная жизнь... Затем ... это явление исторической жизни народа, это великие события, в которых внутренняя сила вещей проявляется помимо людской воли» [Страхов, 1901].
И если в первой области Страхов, как мы видим, упомянул Толстого в ряду других художников, то в сфере исторической жизни за Толстым признается почти полное новаторство. Позднее Страхов упомянет о Пушкине и его «Капитанской дочке» как непосредственной основе для появления эпического масштаба произведений Толстого. Очень интересны в статьях критика эти смысловые скрепы: рассуждая о герое и произведении, о приеме или особенностях анализа Толстого, Страхов нередко возвращается к уже указанным объектам после обозначения найденного решения. Так, в представлении Страхова, все ранние произведения Толстого, начиная с первой трилогии, включая военные рассказы, Севастопольские рассказы, - это сфера длительного и подготовительного анализа, в результате которого Толстой все более приближался к эпической широте повествования и эпопейному масштабу. Немногие критики правильно уловили рост эпического таланта Толстого и увидели, что «мерилом и важнейшим показателем эпического начала в данном случае выступает особая национальная сплочённость, народное единство, создаваемое на основе противостояния врагу во время защиты своей земли» [Андреева, с. 238-239].
Рассуждая о героях первых повестей и рассказов Толстого, Страхов показывает их рано начинающийся разлад с понятиями, привитыми обществом, выход из своего круга, поиски иного пути. Эта разлагающая аналитика, разумеется, еще не способствует эпическому отображению действительности, не случайно Страхов замечает: «Таков центр, точка зрения» [Страхов, 1901]. Помимо этого центра уже в ранних произведениях писателя даются выходы к особой эпической широте русской жизни: в образах простых людей из народа, а также в образах храбрых, героических личностей (тут Страхов вспоминает Козельцова и его рассуждения о войне).
Особого внимания заслуживает у Страхова размышление об отдельных героях и собирательном образе героического русского народа. На примере персонажей из «Войны и мира» критик демонстрирует, что писателем ценится лишь то настоящее геройство, которое соединяет интересы личности и народа, государства в самые напряженные моменты: «Князь Андрей и его отец в сфере общих интересов суть настоящие герои. Когда князь Андрей уезжает из Брюнна в армию, находящуюся в опасности, насмешливый Вили- бин два раза, без всякой насмешки, дает ему титул героя. <...> Старик Болконский не уступает своему сыну. <...> Вспомните потом, что все интересы России становятся для этого старика как будто его собственными, личными интересами, составляют главную часть его жизни. Он жадно следит за делами из своих Лысых Гор» [Страхов, 1901].
Страхов подчеркивает, что упоминая о примерах древних эпопей и идее героической жизни, Толстой представляет их «в настоящем смысле», а не на основах, завещанных древностью: «Он хочет, чтобы мы отвыкли от этих ложных представлений, и для этого дает нам истинные представления» [Страхов, 1901]. Под этими истинными представлениями и стоит разуметь ту религиозную основу, которая в статьях о «Войне и мире» только пунктиром намечалась критиком, которая в православной России одна только и могла способствоватьпереходуотофициально
государственного мировоззрения к народному в самые важные и значимые моменты русской жизни: «Эпопейное миросозерцание есть мышление о бытии в самом крупном плане по самому большому счету и через самые коренные ценности» [Гачев, с. 82].
Между тем, эти же незыблемые основы, вероятнее всего, имеет в виду критик, когда говорит об отсутствии у своих современников исторической памяти, когда рассуждает об общем ходе умственного прогресса: «.сегодня мы забываем то, что сделано вчера, и каждую минуту чувствуем себя так, как будто за нами нет никакого прошедшего, - каждую минуту готовы начинать все сызнова» [Страхов, 1901]. С этой раздробленностью сознания большинства своих современников во многом и связывал Страхов их «относительную слепоту», не позволявшую увидеть целостность мира и связующие его основы.
По словам К. С. Аксакова, «глубокопроникающий и всевидящий эпический взор», «всеобъемлющее эпическое сознание» «допускает спокойное появление одного лица за другим, без внешней связи, тогда как один мир объемлет их, связуя их глубоко и неразрывно единством внутренним» [Аксаков, с. 143-144]. И Страхов максимально близко подошел к объяснению эпической сущности романа-эпопеи «Война и мир» с сочетанием военных и мирных глав, сцен сражений и обыденных, каждодневных, но захватывающих семейных событий.
«Заметим мимоходом, что „Война и мир” вовсе не есть исторический роман, то есть вовсе не имеет в виду делать из исторических лиц романических героев и, рассказывая их похождения, соединять в себе интерес романа и истории», - пишет Страхов [Страхов, 1901]. От достаточно прозрачных рассуждений об историзме критик переходит к гораздо более важным размышлениям об особом пути русской литературы.
Народная и семейная темы у Толстого
Размышления о жанре «Войны и мира», особенностях художественного мира произведения, Страхов раскрывает через сопоставление его с «Капитанской дочкой» А. С. Пушкина, подчеркивая и особую роль «преданья русского семейства» в нашей литературе. Критик подводит мысль к переходу от частного к общему, к появлению жанра, в котором интересы личности логично перерастают в интересы рода. «Мы нашли наконец тот род словесных произведений, к которому следует отнести „Войну и мир”. Это не роман вообще, не исторический роман, даже не историческая хроника; это - хроника семейная. Этот своеобразный род, которого нет в других словесностях, и идея которого долго тревожила Пушкина и, наконец, была осуществлена им.» [Страхов, 1901]. Критик еще не раз будет подчеркивать, что «Война и мир» - это не просто роман.
Страхов отмечает особую близость произведения Толстого к жизни, где элемент обобщения, вымысла, авторской субъективности минимален. «...это- хроника, т. е. простой, бесхитростный рассказ, без всяких завязок и запутанных приключений, без наружного единства и связи. Эта форма, очевидно, проще, чем роман, - ближе к действительности, к правде: она хочет, чтобы ее принимали за быль, а не за простую возможность» [Страхов, 1901]. В последующих абзацах Страхов еще несколько раз оговорится об исчезновении романического в простоте пушкинского и толстовского художественных миров. Критик подходит к мысли об особой роли семейной темы в русской литературе XIX в., напрямую связанной с идеей прогресса. Нельзя не учитывать, что семейная тема оказалась одной из ключевых, связанных в русской литературе с рассуждениями о новом герое, пути России и т. п. Примечательно, что в новейшем труде по истории русской литературы издательства Оксфордского университета семейные сюжеты и конфликты поколений рассматриваются в контексте художественного разрешения вопроса национальной идентичности [Kahn, Lipovetsky et al, 2018, p. 504-505].
Собственно Страхов находит две основы русского эпического искусства, которые в нашей словесности изначально были глубоко проникнуты православным видением. Это соотнесение личного интереса с общественным в соборном единстве, а также идея прорастания личности в свой род. «Позволим себе сделать еще одно сближение. В „Капитанской дочке”, как и в „Войне и мире”, изображено столкновение частной жизни с государственною. Оба художника, очевидно, чувствовали желание подсмотреть и показать то отношение, в котором русский человек находится к своей государственной жизни. Не вправе ли мы отсюда заключить, что к числу существеннейших элементов нашей жизни принадлежит двоякая связь: связь с семейством и связь с государством?» [Страхов, 1901].
Не случайно критик примеряет на «Капитанскую дочку» наряд европейского романа и отмечает полное несоответствие его своеобразию русской жизни: «Нельзя не подивиться гениальности Пушкина, обнаружившейся в этом случае. „Капитанская дочка” имеет все внешние формы романов Вальтера Скотта, эпиграфы, разделение на главы и т. п. (Так, внешняя форма „Истории Государства Российского” взята у Юма.) Но, вздумавши подражать, Пушкин написал произведение в высшей степени оригинальное» [Страхов, 1901].
Критик не раз останавливается на мысли о том, что все творчество Толстого до «Войны и мира» было подготовкой к новому реалистическому искусству. Страхов проницательно приближается к понятию пушкинской меры и гармонии, присутствующей в эпопее Толстого при изображении семейной жизни. Он показывает, как в «Войне и мире» приобретает умеренные масштабы поклонение светскому, а при этом и развенчание идеала comme il faur. «Итак, несмотря на то, что одно семейство - графское, а другое - княжеское, „Война и мир” не имеет и тени великосветского характера. „Великосветскость” некогда очень соблазняла нашу литературу и породила в ней целый ряд фальшивых произведений» [Страхов, 1901]. Критик считает, что Толстой закономерно перерастает реалиста-обличителя и реалиста-фотографа, вслед за Пушкиным становясь на высшую ступень и преображая реализм.
Семейная тема, по мнению Страхова, дает художнику верный и последовательный выход к жизненной широте, позволяет сблизить будничную действительность и идеал. «Но, как только Пушкин стал изображать простую русскую жизнь, например, в „Капитанской дочке”, семья тотчас взяла все свои права. Гриневы и Мироновы являются на сцену, как два семейства, как люди, живущие в тесных семейных отношениях. Но нигде с такою яркостию и силою не выступала русская семейная жизнь, как в „Войне и мире”» [Страхов, 1901].
Сопоставляя в данном случае творчество Пушкина и Толстого, Страхов через семейную тему, поданную обоими писателями в традициях православных ценностей, выходит к народности русской литературы, к проблеме соотнесения человека и мира. Страхов показывает, что отходя от высокого индивидуального героизма: «Таким образом, весь его рассказ получает не героический, а человеческий характер, это не история подвигов и великих событий, а история людей, которые в них участвовали» [Страхов, 1901], Толстой возвращается к героизму на уровне объединения воль и стремлений отдельных людей. «Русский народ, не осознавая до конца этих особенностей своего характера, явил миру новую форму героической жизни - мощь и величие скромности, смирения и доброты. Он почитает от века не страсть или силу, а святость - и этой идеей живет и процветает...», - отмечает Л. Р. Авдеева [Авдеева, 1992, с. 121].
Сам Страхов в статьях о Толстом обозначает основы своего обращения к творчеству Пушкина и к центральным мыслям А. А. Григорьева. Заключаются они, конечно, в постепенном движении русской литературы к народной теме, но не в смысле досконального отображения всех мелочей народного бытия, а в смысле выявления содержания национальной жизни. Страхов следовал за Григорьевым в утверждении выхода лучшей ветви русской литературы к эпической широте. В творчестве Толстого эта широта отразилась максимально полно, в произведениях второстепенных литераторов - не совсем, а в шедеврах Лермонтова, к примеру, просто не успела реализоваться во всей полноте: «Статьи А. А. Григорьева в противовес часто присваиваемой Лермонтову байронической концепции „мировой скорби”, разочарования и протеста героя, который в своей гордыне противопоставляет себя миру, бросая ему вызов, выдвинули своеобразную „почвенную” мотивацию творчества поэта, вектор которой направлен к безбрежности народного бытия, к ценностям, которые обладали непреходящим значением» [Филипповский, 2016, с. 57]. Ссылаясь на идеи В. М. Марковича, Г. Ю. Филипповский замечает, что во второй половине XIX в. восторжествовала гипотеза о повороте Лермонтова к народности, «согласно которой поэт наверняка кончил бы тем, что отыскал исход, как и Пушкин, в преклонении перед народной правдой» [Филипповский, 2016, с. 57].
Толстой в «Войне и мире», как показывает Страхов, впервые приблизился к настоящим героическим ценностям русского народа, но проявляемым не только в моменты исторических сломов и катаклизмов. Критик показывает, что Толстой поднимается до масштабов неизменных ценностей благодаря описанию новых семей, с которыми у читателя ассоциируется путь России.
В завершении цикла статей о «Войне и мире» примечательны два момента. Во-первых, Страхов пишет об абсолютном новаторском характере шедевра Толстого на фоне славянской и европейской литературы. И тут, конечно, первостепенной является мысль критика о понимании человека, отличном от европейского, о том нездоровом представлении об успехе и прогрессе, которое быстро проникло и в Россию: «Но главное, конечно, не в том, что мы скажем Европе или что пошлем славянам; главное - в нас самих, в том благотворном влиянии, которое может иметь „Война и мир” на духовное развитие нашего общества - этого больного общества, пораженного недугами, приводящими иногда в ужас и отчаяние людей, преданных своему народу» [Страхов, 1901]. Во-вторых, важен образ книги. Страхов намеренно в финале статьи не называет «Войну и мир» хроникой, семейной хроникой, тем более романом. Не оговариваясь о жанровом своеобразии «Войны и мира», Страхов несколько раз повторяет лексему «книга», которая в свете предшествующего образа болезни («невольно приходит в голову мысль, не поражены ли мы какою-нибудь неизлечимою болезнью») должна выступать силой духовно исцеляющей.
Как отмечают авторы «Истории русской литературы», «термин „книга”, который Толстой использует в заглавии к тому, что можно назвать послесловием к роману, а также и в тексте, будучи слишком общим, почти бессодержательным, вместе с тем отсылает (с характерным для Толстого дерзновением) к Библии...» [Kahn, Lipovetsky et al, 2018, p. 499]. Таким образом, можно констатировать, что Страхов одним из первых критиков чутко уловил тесную взаимосвязь особенностей нового русского реализма, внимания русской литературы к личности и появлению особого жанра, для которого характерна глубинная эпическая доминанта и эпопейный масштаб, возможные, по мнению критика, только в новом религиозном реалистическом искусстве.
Библиографический список
1. Авдеева Л.РРусскиемыслители:
Ап. А. Григорьев, Н. Я. Данилевский, Н. Н. Страхов. Москва : МГУ, 1992. 198 с.
2. Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. Москва : Современник, 1981. 383 с.
3. Андреева В. Г. Образ земли и его функции в романе Л. Н. Толстого «Воскресение» // Studia Litterarum. 2020. Т 5. № 3. С. 236-251.