Экспериментальная философия и «защита экспертизы»
Одним возможным выходом на фоне сложностей отношений науки и философии становится экспериментальная философия. Основная ее идея заключается в том, что философы сами должны проводить эмпирические исследования, тем самым разрешая задачу
«приспособления» чужих результатов под свою работу. Однако и тут возникают проблемы. Первая из них: не будет ли философ в большей степени придерживаться своих результатов, не утруждая себя поиском альтернативных, им противоречащих? Вторая проблема состоит в отсутствии у философа навыка проведения эмпирических исследований, что может обернуться некачественным его построением.
Однако же это не все сложности экспериментальной философии. Хамид Сейдсайямдост в своей статье «Философская экспертиза и философская методология» [Seyedsayamdost, 2019], рассматривает взаимосвязь интуитивных суждений (далее также - интуиций) и состоятельности философской экспертизы.
Движение экспериментальной философии продемонстрировало ненадежность философских интуиций. Хотя спор об их роли, в том числе методологической, начался до активного развития данного движения, именно их экспериментальные находки дали новую пищу для размышлений и обратили внимание на проблему философской экспертизы. Проведенные в ее рамках эксперименты показали, что профессиональные философы также склонны к ошибочным суждениям, как и непрофессионалы. Это привело к следующему вопросу: «если интуитивные суждения профессиональных философов так же ненадежны, как и суждения непрофессионалов, где же тогда находится область философской экспертизы?» [Seyedsayamdost, 2019, р. 111].
Одним из контраргументов стала «защита экспертизы», согласно мнению сторонников которой философы проходят профессиональное обучение, анализируют многочисленные философские кейсы, пристально рассматривают релевантные концепты философских сценариев, а значит, их интуиции надежнее обывательских, т. е., они обладают «продвинутыми интуициями». Следовательно, философов можно считать экспертами именно благодаря их «улучшенным интуициям», хотя эксперименты и показали обратное. Тем не менее вкравшиеся сомнения о надежности философских интуиций поставили более масштабный вопрос о природе философской экспертизы, ее существовании, а также разграничениях методологии и экспертизы.
Можно ли рассматривать «интуитивные суждения» в качестве метода философии? По мнению А. Дрожович, «интуиции рассматриваются как важный результат или элемент философской практики, в то время как другие интересные факторы философской практики игнорируются» [цитир. по Seyedsayamdost, 2019, р. 121]. Это внимание к интуициям не может вызывать удивления, ведь, если метод, играющий центральную роль, показывает свою ненадежность, необходимо рассмотреть его возможное ограничение. Тем более что подтверждение его ненадежности влечет за собой следующий вопрос: «методологический проект, возникший из недавней дискуссии об экспертизе... касается того, насколько другие методы, используемые в философии - аргументация, теории, различения, - обладают качеством интуитивных суждений» [Seyedsayamdost, 2019, p. 125].
Эпистемологический патернализм
Вопрос авторитетности философской экспертизы под иным углом рассматривается в статье М. Кроуса «Эпистемологический патернализм и служебная концепция эпистемологической власти» [Croce, 2018]. Изначально эпистемологический патернализм (далее - ЭП) видится как вредная эпистемологическая практика, которая может лишить свободы, эпистемологической автономности или обеих сразу. Однако в последние годы произошел пересмотр данного феномена. Согласно его положительной трактовке существуют обстоятельства, при которых вмешательство других оправдано эпистемологическим благом этого исследователя. Ключевым вопросом становится то, «кто с рациональной точки зрения уполномочен предпринимать патерналистические действия и в чью пользу они должны совершаться» [Croce, 2018, p. 306]. Нужно заметить, что рассмотрение вопроса связывается с этическими категориями, в том числе категорией добродетели (virtue framework). Первым кандидатом на роль эпистемологического патерналиста становится эксперт. Однако когнитивная экспертиза, по мнению автора, не может стать достаточным основанием для того, чтобы осуществлять ЭП. В качестве примера этого рассматривается математик, который не дает своему ученику воссоздать все этапы решения проблемы Гилберта и без предупреждения оглашает ответ. Тем самым попытка самостоятельного воссоздания пути решения задачи провалена. Таким образом, квалификация еще не говорит о способности быть восприимчивым к эпистемологическим нуждам другого ученого. Второй объект критики - эпистемологическая власть (авторитет) - может помочь в достижении эпистемологических целей, которые некоторый исследователь N не может достичь самостоятельно. Важно заметить, что в данном определении превалирует элемент власти, но не знания. Эпистемологический авторитет необязательно должен быть экспертом в оговоренной области, он просто обладает большим ресурсом (например, информационным). В данном исследовании вопрос эпистемологического патернализма заставляет обратить внимание на области, выходящие за пределы философии и методологии науки, показывает всю значимость этического подхода, сопряженного с необходимостью «чувствительности» к эпистемологическим нуждам исследователя. Источником такого патернализма при этом может стать не только не эксперт, но даже не эпистемологический авторитет, если оба они не обладают представлениями о эпистемологических запросах исследователя.
Прогресс в философии
В 2013 г. на страницах журнала «Метафилософия» состоялся симпозиум «Современная русская и американская философия во взаимодействии», в котором приняли участие отечественные философы. В центре обсуждения находился вопрос возможности и характера прогресса в философии. Представленные статьи рассматривают вопрос прогресса с различных перспектив и отдельных областей философских исследований.
Так, В.В. Миронов в своей статье «О прогрессе в философии» рассматривает понятие прогресса и его применимость к области философии. Прогресс сложно точно определить, идет ли речь о философии или более материальных и конкретных системах. В науке как области объективированного знания он очевиден и имеет четкую направленность. Однако присущая науке объективация феноменов является как ее сильной стороной, так и главным ограничивающим фактором. В противоположность этому, философия имеет дело не с существованием как таковым, не с миром феноменов, но с их смыслами, зафиксированными в философских текстах. Семантическое поле науки ориентировано на будущее (и в этом смысле прогрессивно). Семантическое поле философии не направлено на будущее как цель. Наоборот, «философия увеличивает количество смыслов внутри себя или разума per se» [Mironov, 2013, p. 12]. Прошлое, настоящее и будущее одновременно сосуществуют в рамках философии. Это многообразие в единстве подтверждается тем, что нет ни совершенно устаревших, ни абсолютно новых идей в данной области. Наконец, философия развивается через столкновение смыслов, поэтому не нуждается в прогрессе, в котором что-то неизбежно было бы утеряно.
Проблема редукционизма остро стоит как в науке, так и в философии. В.Г. Кузнецов в статье «Российская феноменология, или Прерванный полет» рассматривает концепцию герменевтической феноменологии Г. Шпета. Раскрывая вопрос природы философии, Г. Шпет утверждает, что современная философия существует в негативной и позитивной формах. Позитивная уходит корнями к Платону, негативная берет начало в критической философии Канта. Последняя, по мнению Г. Шпета, подразумевает скептицизм, основанный на вере в существования мира феноменов и вещей в себе.
Согласно негативной философии сознание не может быть адекватным источником знания, истина же лежит в опыте мира. Скептицизм, согласно Шпету, не является философской доктриной, но психологической суперструктурой, воздвигаемой на основании эмпиризма. При этом основные ошибки негативной философии связаны с заменой объекта его репрезентациями и смешением акта чистого сознания с эмпирическим опытом субъекта. Это ведет к релятивизации истины. Концепция герменевтической феноменологии лежит в основании позитивной философии. При этом герменевтика должна включать семиотические, логические и феноменологические техники, фокусирующиеся на понимании объективного смысла текста. Важно заметить, что язык обладает внешним независимым существованием, он оказывает некоторое давление на людей, был создан одновременно по причине внешней необходимости коммуникации и внутренних потребностей человеческого духа. Язык также в высокой степени определяет развитие духовного мира людей, оказывая влияние на идеологические основания этого мира. Тут проблематика языка сливается с проблематикой сознания. Через понимание и интерпретацию герменевтическая проблематика (в своей новой рационализированной форме) вливается в феноменологическую. В деятельности ума ряд факторов становится частью одного метода, среди них герменевтика, логика, прагматичная телеология и феноменология. «Все они становятся “зеркалами” феноменологически осознанной объективации человеческого гения» [Kuznetsov, 2013, p. 36].
Вопрос прогресса находит ряд разрешений в статье К.Х. Мом- ждяна «Развивается ли современная социальная философия прогрессивно?». Ценностная философия связана с осознанием мира в рамках человеческих нужд, попыток различить добро и зло, ложь и истину. Она имеет дело не существованием как таковым, но смыслами и способами существования человека в мире. Данный вид философии отвечает на второй и третий вопросы Канта: что мы должны делать и на что можем рассчитывать. Рефлективная философия занимает противоположную позицию и пытается ответить на первый вопрос триады: что я могу знать об этом мире. Здесь не учитываются наши ценностные приоритеты. Связь между двумя видами философии очевидна - чтобы оценить мир, мы должны его сначала познать. Рефлективная философия имеет наукообразный характер, а потому может быть связана с прогрессом как улучшением. Если можно говорить о прогрессе в ценностной философии, то он происходит за счет увеличения количества альтернативных точек зрения с сопутствующей им базой аргументов. Но может ли гипотетически возможный прогресс стать реальным? По мнению автора, в настоящий момент мы наблюдаем регресс философии. На это существует ряд причин и обстоятельств. Первая из них - антропологический поворот, который «включает попытку десубстанциализации общества». [Momdjan, 2013, p. 22]. Вторая причина - вызов постмодернизма, подвергнувшего сомнению эссенциалистскую концепцию знания. Третья преграда - стремление превратить социальную философию в полезное знание, прагматизировать ее. Это приводит к ограничениям в рассмотрении фундаментальных философских вопросов.
В.В. Васильев рассматривает проблему прогресса философии в статье «Философия сознания, прошлое и настоящее». Автор утвердительно отвечает на вопрос о существовании такого прогресса, добавляя, что он заключается в «прояснении проблем и отвержении ложных теорий» [Vasilyev, 2013, p. 15]. Важным дополнением в пользу этого становится открытие новых перспектив в знакомых областях наряду с изобретением новых мысленных экспериментов. В.В. Васильев иллюстрирует прогресс философии на примере «mind- body problem» - проблемы связи души и тела, сопоставляя концепции XVII в. с соответствующими современными исследованиями. В XVII в. стратегии в восприятии сознания сводились к основному убеждению о его субстанциальности. Эта мысль наряду с идеями о предустановленной гармонии или окказионализме не выдерживает критики. Сегодня, когда проблема находит более ясные формулировки, появился ряд важных идей. Так, Д. Чалмерс провел различия между легкой и трудной проблемами сознания (первая действительно легко разрешима). Вторая проблема заключается в постановке вопроса о том, как мозговая активность связана с сознанием. Еще более оригинальная формулировка: «Почему мы не зомби?» При этом особенно подчеркивается необходимость рассмотрения этого вопроса с концептуальных, а не экспериментальных позиций. Несмотря на очевидное продвижение в области правильной формулировки вопросов, наблюдаются и некоторые тревожные тенденции аналитической философии. Среди них - чрезмерное увлечение сбором эмпирического материала при скромной разработке концептуальной базы. Другой крайностью становится рост теорий в духе догматической философии, панпсихизма и других спекулятивных теорий. По мнению автора, концептуальный анализ необходимо спасать. Делать это нужно, продвигаясь в область феноменологии. Мы должны говорить не о ментальных и физических феноменах как таковых, а о структуре естественных установок, с которых мы их рассматриваем.
В статье А.А. Костиковой «Постмодернизм: феминистская критика» предлагается еще одна перспектива на прогресс в философии, максимально связанная с актуальной социальной и теоретической повесткой дня - феминизмом. «Феминистское движение не сводится к социо-политической и научной деятельности, но представляет собой широкий теоретический подход к множеству областей» [Kostikova, 2013, p. 24]. Феминизм становится одной из наиболее значимых областей философских исследований. Философия постмодернизма играет двойную роль: с одной стороны, открывает для общественности новый предмет, до этого скрытый от глаз, с другой - презентует его совсем иным образом. Наиболее демонстративным примером здесь является один из ключевых терминов теоретического феминизма - гендер. «Использование этого термина вводит новый предмет исследования - отношение между полами в особенном ситуационном и социоисторическом контексте» [Kostikova, 2013, p. 25].
Эволюция, происходящая от философии модернизма и структурализма к постструктурализму, была попыткой уйти от дихотомических образов мира и самой философии. В поисках третьего пути в фокусе оказываются люди, их восприятие мира и сам мир. Все три фактора становятся взаимозависимыми. Проблемы субъективности и самоидентификации, которая может касаться национального, культурного вопроса, аспектов возраста и сексуальности, становятся центральными. Термин «феминный» характеризует становление нового подхода, в котором женское не противопоставляется мужскому, но отрицает такое противопоставление. Феминный «инвариант» отражает сам характер постоянно изменяющегося общества и становится основанием для формирования нового способа конструирования идентичности. Также является примером того, как вопросы, которые невозможно было себе представить в фокусе внимания, задают все новые направления, свидетельствуя об активном не только практическом, но и концептуальном развитии области.
Выводы
Ограниченный объем обзора, с одной стороны, позволяет лишь наметить основные направления, освещаемые в журнале, с другой, делает очевидным масштаб теоретических и практических задач, встающих перед профессионалами в области философии. Нельзя также не обратить внимания на их взаимосвязь. Так, фундаментальные вопросы нормативности подвергаются пересмотру и переопределению в свете «практического поворота» философии науки [Kaiser, 2019]. Сложность использования данных научной практики в философии науки порождает в качестве альтернативы экспериментальную философию [Kingsbury, Dare, 2017], которая ставит под вопрос состоятельность философских интуиций и философской экспертизы [Seyedsayamdost, 2019; Sorial, 2014]. Изменения в философских практиках заставляет переосмыслить такие понятия, как «кабинетная философия», эпистемологический патернализм, и по-новому взглянуть на проблему прогресса/регресса эпистемологического знания [Cling, 2014; Peijnenburg, Aikin, 2014].