О некоторых названиях браги и самогона в севернорусских говорах
Ксения Викторовна Осипова
Уральский федеральный университет им. первого Президента России Б.Н. Ельцина, г. Екатеринбург, Россия
Аннотация
В статье охарактеризована группа номинаций крепких спиртных напитков домашнего приготовления в говорах Архангельской, Вологодской и Костромской областей. Исследование выполнено на лексическом материале картотеки Топонимической экспедиции Уральского университета, а также диалектных словарей, в которых зафиксированы лексемы, бытующие на территории Русского Севера. В результате семантико-мотивационного и этимологического анализа диалектных единиц установлено, что эту группу наряду с исконными севернорусскими единицами формируют заимствования из поволжских говоров, условно-профессиональных языков, а также слова, восходящие к иноязычным источникам (полонизм, тюркизм). Выявлены устойчивые мотивационные модели, реализованные в рассмотренных номинациях: значение `домашний хмельной напиток' возникает на основе переосмысления значений `некачественная жидкость', `беспорядок, суматоха', `пройдоха, хулиган', `разговор, болтовня'. Описаны особенности названий домашних крепких спиртных напитков, обусловленные государственными запретами на домашнее самогоноварение: большое количество эвфемизмов, многочисленность и вариативность номинаций. На основе примеров использования слов, называющих крепкие спиртные напитки, показано, что в локальной культуре Русского Севера брага и самогон, в отличие от пива, считались напитками второго сорта, их употребление ассоциировалось с пьянством и вызывало социальное осуждение.
Ключевые слова: русский язык, севернорусские говоры, спиртные напитки, этнолингвистика, лексика, этимология, традиционная культура.
On some names of braga and moonshine in northern russian dialects
Ksenia V. Osipova
Ural Federal University named after the first President of Russia B.N. Yeltsin, Yekaterinburg, Russia
Abstract. The article represents the description of the group of homemade alcoholic beverages names, which exist in the dialects of Arkhangelsk, Vologda and Kostroma regions. The study is based on lexical materials of the Toponymic Expedition of the Ural University, as well as dialect dictionaries, which include the lexemes used on the territory of the Russian North. The peculiarities of vocabulary formation and the influence of social, demographic and economic factors on its formation are revealed. Semantic-motivational and etymological analysis of dialectal lexemes showed that this group of vocabulary, along with the original Northern Russian units, includes borrowings from Volga dialects, semi-professional languages and the words originating from foreign sources (polonism, turkism). The author identified sustained motivational models presented in the considered nominations: the semantics of “homemade intoxicating drink” emerges from the alteration of meanings “low-quality liquid”; “disorder, bustle”, “prank, hooligan”; “talk, chatter”. The peculiarities of this lexical group were influenced by governmental bans on home brewing: there are a large number of euphemisms and variability of the lexical group. Compared with beer, home brew and moonshi ne in the Russian North were considered second-rate drinks and were associated with alcohol addiction, whi le drinking beer rarely caused social condemnation.
Key words: Russian language, North Russian dialects, alcoholic drinks, ethnolinguistics, vocabulary, etymology, traditional culture.
Введение
название брага самогон говор
В 2008 г. было опубликовано масштабное исследование Г.Ю. Багриновского «Энциклопедический словарь спиртных напитков» (Багриновский, 2008), в котором собрано, систематизировано и снабжено историко-лингви-стическими комментариями более 3 500 наименований. Эта необычайно многочисленная группа объединила в себе лексические единицы, принадлежащие разным подъязыкам и слоям культуры: говорам и народной культуре, арго и традиционно-профессиональной культуре, просторечию и «третьей» культуре, литературному языку и (согласно терминологии Н.И. Толстого) элитарной культуре [Толстой, 2013, с. 8]. Изучение указанной лексической группы особенно продуктивно в историко-филологическом аспекте с точки зрения происхождения лексических единиц и языковых влияний - не только внешних (иноязычных) контактов, но и внутренних, например проникновения арготической лексики в русские говоры, просторечия в литературный язык, книжных лексем в разговорную речь. При этом естественным образом возникает необходимость проследить судьбу «слов и вещей» («Wцrter und Sachen»): сохранение или утрату традиционных способов приготовления напитков и их названий, а также появление новых наименований в связи с употреблением новых хмельных напитков и их переходом из одной субкультуры или субъязыка в другой культурно-языковой слой.
В статье данная группа лексики рассматривается в региональном аспекте с целью охарактеризовать опосредованное отражение в семантике языковых единиц локальной севернорусской традиции приготовления и потребления хмельных напитков.
Материал и методы исследования
Объектом исследования стали названия браги и самогона, отмеченные на территории Архангельской, Вологодской и Костромской областей, где на протяжении многих лет лексический материал собирали участники Топонимической экспедиции Уральского университета. Основным источником севернорусских данных послужили картотеки, хранящиеся на кафедре русского языка, общего языкознания и речевой коммуникации Уральского университета (КСГРС; ЛКТЭ), а также региональные лексикографические издания (АОС; СВГ; СГРС; и др.).
Методика семантико-мотивационной реконструкции, разработанная учеными Уральской школы ономастики, этнолингвистики и этимологии (см., например: [Березович, 2014; Леонтьева, 2015]), позволяет не только охарактеризовать происхождение слов, их семантические связи и этапы формирования значений, но и реконструировать пласт связанных с ними народных представлений.
Для исследователя локальной традиции группа наименований хмельных напитков интересна с точки зрения путей ее формирования, поскольку в нее входят как исконные единицы, сохраняющие архаические черты, так и названия, пришедшие извне - из других разновидностей одного языка (литературного языка, просторечия или жаргона) или других языков. Такие заимствования - это результат влияния на язык многих социально-демографических и экономических факторов: межэтнические контакты, контакты с жителями более южных территорий, особенности производства или поставок нелегального алкоголя, государственные запреты на продажу алкоголя и др.
Данная статья завершает серию наших публикаций, посвященных этнолингвистическому анализу севернорусской лексики пивоварения и наименований крепких алкогольных напитков [Осипова, 2017; 2018].
Результаты и обсуждение
На Русском Севере брага считалась напитком более низкого качества, чем пиво. Иногда брагой называли пиво, сделанное дома в корчагах (корчажная бражка) в отличие от настоящего пива, которое варили коллективно в больших котлах (сольвыч. котловое пиво) (Тенишев, с. 498-499). Как и пиво, брага готовилась путем варки, о чем напоминают многие названия с корнем -вар-, ср.: арх. варя (СРНГ, вып. 4, с. 63), перевара: «Бьет челом и встречает княгиня молодая. Хлебом, солью, сладким медом и пьяной переварой» (свадебная песня) (СРНГ, вып. 26, с. 42). В Архангельской области под брагой подразумевали напиток, вторично приготовленный на основе пивной гущи, ср.: вин. друган `брага': «Из остатков пива друган делали» (КСГРС).
Варили брагу и самогон часто, поскольку это выходило проще и дешевле, чем приготовление пива: использовалось все, что ока-зывалось под рукой, - «отходы» от пива, сахар, зерно, хлеб, картошка, ягоды и пр. Она была вторичным напитком и по вкусовым качествам всегда проигрывала пиву и даже квасу, ср.: арх. лен. чиквас `брага' (КСГРС), образованное с помощью экспрессивной приставки чи-, а также присловья: «Пей пиво, не брагу и люби девку, не бабу; Была бражка, да вышли барашки, теперь есть квас, да не про вас» (Ефименко, с. 247, 243). Если пиво пили и мужчины, и женщины, то брага и самогон считались атрибутом мужской компании. Значительно уже был спектр их знаковых функций: брага и самогон, обладая скуд-ной обрядовой символикой, ассоциировались преимущественно с пьянством (ср.: костром. галич. врезаться в самогоночку `начать пить, пьянствовать' (СРНГ, вып. 36, с. 83)), тогда как питье пива редко вызывало социальное осуждение. Негативное отношение к употреблению алкоголя и восприятие спиртного как греха находим, например, в костром. пав. грех: носить (давать) греха `алкоголь; носить (давать) кому-л. спиртное': «Нельзя носить греха на кладбишше; Не давали греха детям и родителям; Будешь носить греха - в ад попадешь» (ЛКТЭ), волог, сямж. сатана `самогон': «Сатану, наверно, варят» (СВГ, т. 9, с. 94) 2. Последнее выражение сопоставимо с литературным сатанинская кровь, сатанинский напиток, кровь сатаны `водка' (Багриновский, 2008, с. 502), отмеченными в книжном языке XIX в. (например, у А.П. Чехова, Л. Андрееева, Шолом- Алейхема). В противоположность вину, которое в библейской традиции может отождествляться с кровью Христовой, водка и другие крепкие напитки считались порождением темных сил.
Одним из самых распространенных названий хмельного напитка на Русском Севере было слово брага3 и его производные, которые свидетельствуют о шутливо-ироничном отношении к браге и ее употреблению: арх., волог., костром. бражка (АОС, вып. 2, с. 99), волог, баб. брагулька, бранька, кад. брыгулька, костром. бращёнка (КСГРС; ЛКТЭ). Брага стала символом пьянства и безделья, ср.: бражничать волог. `пить хмельные напитки, пьянствовать' (СВГ, т. 1, с. 43), арх. плес. `коротать время', онеж. `проводить время за едой и питьем' (АОС, вып. 2, с. 99): «У чашников да у бражников много в году праздников (арх.)» (Ефименко, с. 249), а также символом коллективного невоздержанного поведения, ср.: арх. бражка `дурная компания, ватага': «Народ худой со- обран, бражка. Их было брашки три тыщи большие» (АОС, вып. 2, с. 99).
Мотив веселья и игры, ассоциирующийся со спиртными напитками, находит отражение в семантике глаголов гулять, играть, веселить и однокоренных с ними единиц. Связанные с представлением о жизненной энергии и «разгуле», они называют процесс брожения спиртных напитков и их способность воздействовать на организм, ср.: арх. леш. весёлое `спиртное' (АОС, вып. 3, с. 162), арх., волог., костром. навеселить `положить закваску в пиво' (КСГРС; СРНГ, вып. 19, с. 160), костром. играть `бродить (о закваске)' (ЛКТЭ), костром. галич. разгульчивый `веселящий (о хмельном напитке)': «Бражка пьяная - хмельная и разгульчивая» (СРНГ, вып. 33, с. 318); ср. также: сиб. забалуй `пиво, брага' (СРНГ, вып. 9, с. 244).
Некоторые наименования браги содержат антропоморфные образы, связанные с процессом брожения напитка. Например, мотив болтовни отразился в костром. бармуха `брага': «Бармуху выпьешь и бармишь - разговариваешь не знаю чего» (шар.), сопоставимом с костром. бармйть `быстро или непонятно говорить' (вохом., окт., шар.) (ЛКТЭ); общенародное наименование некачественного напитка бормотуха соотносится с гл. бормотать через цепочку семантических переходов `что-л. неясно сказанное' > `ерунда, вздор' > `некачественный напиток'. «Говорящим» или «бормочущим» представляется спиртной напиток, в котором происходит брожение, сопровождаемое образованием пузырьков воздуха, ср.: новг. бормотать `бродить (о пиве)': «А пиво-то хорошее у нас варят разваром, каменье таки горячи кладут, пока оно остепенится, не будет бормотать- то» (СРГК, т. 1, с. 97), среднеурал. говорунья `брага' (ДЭИС), брюзжит, как худое пиво (Даль, т. 1, с. 133). Напротив, напиток, в котором приостановлена ферментация, определяется как «немой», ср.: немое вино `окуренное серой, чтобы не бродило; им подправляют вина, чтобы не кисли' (Даль, т. 2, с. 562), а также неоднозначное в плане мотивационной интерпретации среднеурал. молчанка `вид браги': «Мы теперь брагу не ставим - молчанку. Стоит - молчит, пьем - молчим; Купи в магазине квасу да дрожжей - вот и молчанка будет» (ДЭИС). Возможно, ключ к пониманию названия кроется в контексте, указы-вающем на отсутствие бурного брожения, присущего браге и квасу. Кроме того, мотив болтовни отразил стереотипное представление о болтливости, вызываемой алкогольным опьянением, ср.: яросл. разговорец `хмельной напиток' (ЯОС, т. 8, с. 115), тогда как молчанка, в отличие от браги, пьется в тишине.
Основная ценность самогона и браги для крестьянина состояла в хмельном эффекте, а их вкусовые качества, несомненно, ценились ниже, чем вкус пива. Крепость, резкость вкуса и воздействие напитков на организм человека находят воплощение в таких названиях крепкой браги или самогона, как арх. котл. головоломка `крепкий спиртной напиток, брага' (СГРС, т. 3, с. 78), костром. пыщ. косо- рыловка `самогон': «Мы звали ее косорылов- ка, самогонку-то. Очень крепкая, только вы-пьешь - перекосит» (ЛКТЭ), волог, баб., сок., у-куб. стенолаз `крепкая брага': «Наварим бражки да не пьянеем, а молодяшка-то пьянеет от своего стенолаза» (у-куб.) (КСГРС); ср. также: волог, ник. разорва `снадобья, которые приносят вред вместо пользы', `какая- либо спиртосодержащая жидкость': «Всю разорву перепили» (КСГРС). Негативное вкусовое восприятия напитка, вероятно, передается в арх. вин. дикуша `брага': «Дикушу сварят, так весь поселок неделю гуляет» (СГРС, т. 3, с. 227), хотя народная версия происхождения названия связывает его с прил. дикий `грубый, необузданный', то есть характеризует воздействие на психику человека.
Способность алкоголя нарушать физическую координацию нашла отражение в таких словах, как арх. прим. завалйха `крепкая брага': «Завалиха с ног валит» (СГРС, т. 4, с. 22), костром. кологр. коряжничек `простая сивушная водка' (СРНГ, вып. 42, с. 42) при арх. холм. коряжить `корчить, коробить, перегибать', пск., твер. коряжиться `чувствовать приступы болезни' (СРНГ, вып. 15, с. 41). Вологодское и костромское название шатун `брага; крепкий самодельный спиртной напиток': «Стопочки две выпьешь этого шатуна и ошабуришься» (тот.); «Тятя мой такой шатун делал: незаметно с ног сбивал» (чухл.) (КСГРС; Ганцовская) - интересно тем, что позволяет выявить соотношение значений `алкогольный напиток' - `беспутный человек', характерное для номинаций хмельных напитков. Так, наряду с шатун `брага' встречается арх. карг. шатун `беспутный человек' (СРГК, т. 6, с. 843), тул. шат `ничем не занимающийся, лентяй' (Опыт, с. 263).
Лексемы со значениями `брага' и `пройдоха; лентяй' нередко входят в одно этимолого-словообразовательное гнездо, хотя они далеко не всегда мотивационно связаны друг с другом. В этом отношении интересно рассмотреть историю костромского башалыга `брага' : «Нюхательный табак в башалыгу добавляли» (ЛКТЭ), которое было единожды записано в Вохомском районе в значении `особо крепкий, «забористый» напиток'. Помимо наименования браги башалыга на этой же территории известно башалыга `плеть, которой муж бил жену': «Башалыга - это плеть, хлестать женщин. Муж сплетет из трех волос и бьет жену. Это только женщин хлестать» (ЛКТЭ). Происхождение костромского ба-шалыга `плеть, кнут' можно связать с польск. диал. basa^yga, basa^yk `кнут из лыка', `бездельник, простак, деревенщина' (SGP, t. 1, s. 54), которое А.Е. Аникин считает одним из возможных этимонов для рус. басалай `щеголь', `беспутный человек, хулиган', поскольку «образование пейор. назв. лиц типа баса- лыга от назв. кнута, бича не редкость» (Аникин, вып. 2, с. 243). На территории Русского Севера заимствования из польского языка не единичны и представляют собой системное явление (ср.: гл. трафить, коштовать, сущ. мазур и др. примеры в [Березович, 2017]). Как отмечает Е.Л. Березович, «запад-нославянские заимствования в русских говорах, далеких от зон непосредственного контакта с носителями соответствующих языков, отнюдь не являются редкостью. Это заимствования разного времени (от старых до новейших, связанных с трагическими военно-политическими событиями XX в.)» [Березович, 2017, с. 23].