О «ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ» НАТУРЫ ЧЕЛОВЕКА
В.Ш. Сабиров, О.С. Соина
Аннотация
достоевский натура человек антропологический
На материале романа «Преступление и наказание» рассматривается дар Ф. М. Достоевского как художественно-антропологического экспериментатора. Р. Раскольников совершает сложно мотивированное преступление, главным мотивом которого является стремление через убийство старухи-процентщицы осознать себя принадлежащим к «необычным» людям, возвышающимися над добром и злом, имеющим право судить и наказывать кого бы то ни было. Этот жуткий антропологический эксперимент, задуманный и осуществленный Раскольниковым над самим собой, не удался, ибо его человеческая натура не выдержала содеянного им преступления и он невольно стал совершать поступки, его разоблачающие. Поскольку его натура не была создана для преступления и на деле в ней сохранилась подлинная человечность, она и повела себя так «предательски». В статье детально рассматривается понятие натуры человека в трактовке Ф. М. Достоевского, опирающегося на восточно-христианскую антропологическую традицию.
Ключевые слова: преступление, «кровь по совести», натура человека, «кожаные ризы» аберрация совести, идейная мономания, сверхчеловек, вина, человечность, любовь, возрождение.
Annotation
V. Sh. Sabirov, O. S. Soina ABOUT THE “BETRAYAL” OF HUMAN NATURE
Based on the material of the novel “Crime and punishment”, the authors consider the talent of F. M. Dostoevsky as an artistic and anthropological experimenter. R. Raskolnikov commits a ambiguously motivated crime, the main motive of which is the desire to realize oneself as belonging to “unusual” people who rise above good and evil, who have the right to trial and punishment over anyone. This terrible anthropological experiment, conceived and carried out by Raskolnikov on himself, failed him, because his human nature could not stand the crime he had committed, and he unwittingly began to commit acts that exposed him. Since his nature was not created for crime, and in fact it retained a genuine humanity, it behaved so “treacherously”. The article deals in detail with the concept of human nature in the interpretation of F. M. Dostoevsky, based on the Eastern Christian anthropological tradition.
Keyword: crime, “blood on conscience”, human nature, aberration of conscience, ideological monomania, Superman, guilt, love, humanity, revival.
Основная часть
Рассудок знает только то, что успел узнать (иного, пожалуй, и никогда не узнает; это хоть и не утешение, но отчего же этого и не высказать?), а натура человеческая действует вся целиком, всем, что в ней есть, сознательно и бессознательно, и хоть врет, да живет.
Ф. М. Достоевский. Записки из подполья
Ф. М. Достоевский до сих пор является одним из наиболее читаемых авторов. Его художественный авторитет непоколебим, а его творческое наследие до сих пор привлекает внимание знатоков и истолкователей его творчества. Он также по праву занял место одного из величайших мыслителей человечества, несмотря на то что не написал ни одного собственно философского трактата! Однако в то время как Ф. М. Достоевский уже достаточно хорошо изучен как писатель и мыслитель, как это ни парадоксально, остается практически неисследованным его уникальный дар художественно-антропологического экспериментаторства, т. е. его способности ставить своих персонажей в самые необычные житейские обстоятельства, детально исследуя при этом характер их поведения и реакцию на них окружающих людей. Так, можно с полной уверенностью утверждать, что ряд его произведений представляет собой виртуозно поставленные и безупречно срежессированные художественно-антропологические эксперименты, где посредством неподражаемого творческого мастерства писателя показано, как порой в невыносимых по тяжести житейских обстоятельствах испытываются душа человека, его свобода, ум, воля, характер. В этих искусственно созданных писателем условиях существования, зачастую совершенно провокационного свойства, человек действительно раскрывает себя в полной мере, совершая неожиданные поступки, среди которых равным образом возможны и нравственные падения, и духовные взлеты.
Мотивы преступления Раскольникова
В данной статье мы сосредоточимся на романе «Преступление и наказание», который также в целом представляет собой некий уникальный художественно-антропологический эксперимент, не имеющий аналога во всей мировой литературе.
Так, с нашей точки зрения, Ф. М. Достоевский в этом романе пытается понять, как себя поведет себя человек, замысливший сложно мотивированное преступление, поскольку в его основе лежат: во-первых, экономический фактор (крайняя нищета и абсолютная «тупиковость» жизненного положения Раскольникова); во-вторых, сознательно прокламированная жажда социальной справедливости, оформляемой им в виде своеобразной идеи-фикс, некой мономании, осознаваемой им как ожесточенная потребность восстановить всячески попираемую социумом социальную справедливость:
Сто, тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченные в монастырь! Сотни, тысячи, может быть, существований, направленных на дорогу; десятки семейств, спасенных от нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц, -- и все это на ее деньги. Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь -- тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен -- да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает... [1, с. 54];
в-третьих, глубокое, духовно обусловленное стремление преступить запретную для людей роковую «черту», за которой злодеяние как бы само собой превращается в подвиг, а преступление перестает быть таковым и знаменует нечто столь великое, что решившийся на «кровь» человек может разом превратиться в подобие Наполеона, возвысившегося над добром и злом, и, таким образом, осуществить в себе радикальный онтологический переворот, отдаляющий его от остальной, серой и убогой человеческой массы («Тварь ли я дрожащая или право имею.» [1, с. 322]). Иначе говоря, Раскольников замыслил произвести над самим собой, над собственной человеческой природой некий чудовищный антропологический эксперимент, дабы на деле убедиться в своей принадлежности к некой особой элите «необычных» людей.
Надо сказать, что писатель с усердием и методичностью истинного «естествоиспытателя» наблюдает процесс реализации Раскольниковым этого чудовищного «эксперимента», выявляя чрезвычайно много несовпадений между замыслом и реализацией преступления, между, так сказать, «теорией» и «практикой», планом «предприятия» и реальными обстоятельствами его осуществления. Более того, затем писатель испытывает своего героя уже в плане маскировки им своего уже совершенного злодеяния, а также попыток избежать разоблачения следователем и другими людьми, равно как и полагающегося ему, как преступнику, наказания за убийство двух человек с последующим ограблением их имущества. Наконец, и это самое главное, в романе Ф. М. Достоевский исследует очень сложный духовно-нравственный процесс саморазоблачения Раскольникова, крах его личностных притязаний, а также драму и трагедию преступника, содержащего в себе самом невыносимую муку и жесточайшее наказание за содеянное.
Натура человека по замыслу Ф. М. Достоевского
Одним из главных помощников писателя, можно сказать, прямым и непосредственным «руководителем» его художественно-антропологического эксперимента является гениальный следователь Порфирий Петрович, оказавшийся тончайшим знатоком потаенных глубин человеческих душ, вследствие чего прекрасно понимающем поведение и психологию людей, дерзнувших совершить тяжкое преступление:
Ну, так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом и сам своей фантазией увлечен, как и всегда бывает, потому тоже ведь человек-с! Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда! А об этом и не подумает увлекающаяся остроумием молодежь, «шагающая через все препятствия» (как вы остроумнейшим и хитрейшим образом изволили выразиться). Он-то, положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случай-с, incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он -- хлоп! да в самом-то интересном, в самом скандалезнейшем месте и упадет в обморок. Оно, положим, болезнь, духота тоже иной раз в комнатах бывает, да все-таки-с! Все-таки мысль подал! Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать. Вон оно, коварство-то где-с! Другой раз, увлекаясь игривостию своего остроумия, начнет дурачить подозревающего его человека, побледнеет как бы нарочно, как бы в игре, да слишком уж натурально побледнеет-то, слишком уж на правду похоже, ан и опять подал мысль! Хоть и надует с первого раза, да за ночь- то тот и надумается, коли сам малый не промах. Да ведь на каждом шагу этак-то-с! Да чего: сам вперед начнет забегать, соваться начнет, куда и не спрашивают, заговаривать начнет беспрерывно о том, о чем бы надо, напротив, молчать, различные аллегории начнет подпускать, хе-хе! Сам придет и спрашивать начнет: зачем-де меня долго не берут? хе-хе-хе! И это ведь с самым остроумнейшим человеком может случиться, с психологом и литератором-с! Зеркало натура, зеркало-с, самое прозрачное-с! Смотри в него и любуйся, вот что-с! Да что это вы так побледнели, Родион Романович, не душно ли вам, не растворить ли окошечко? (нежирный курсив наш. -- В. С., О. С.) [1, с. 263-264]
Так вот, в данной статье мы как раз бы и хотели детально рассмотреть феномен НАТУРЫ человека, чтобы понять ее роль в совершении и укрывательстве преступления, а главное -- в саморазоблачении, самообличении, признании и последующем претерпевании наказания преступником.
С нашей точки зрения, натура человека у Ф. М. Достоевского-художника обладает строго индивидуализированными характеристиками, об этом убедительно свидетельствует не только приведенный выше монолог Порфирия Петровича, но и суждения Разумихина, сомневающегося в причастности к убийству маляра Николая:
...неужели ты, доктор, ты, который прежде всего человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, -- неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура этот Николай? Неужели не видишь, с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? [1, с. 109].
Вообще понятие натуры довольно часто встречается в романе, это слово употребляется в прямой речи писателя или его героев. Однако было бы ошибочным полагать, что натура есть просто какая-то специфическая черта характера отдельного индивида, пусть даже главенствующая (предположим, алчность, скупость, добродушие, безалаберность, честность и т. д.). Более того, натура человека ни в коей мере не привязана и к определенным психотипам. Здесь уместно напомнить широко известное самоопределение писателя, объяснявшего современникам и потомкам смысл и предназначение его творческого гения: «Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой» [4, с. 65]. Следовательно, пытаясь понять феномен натуры человека, открытой, понятой и проницательно истолкованной Ф. М. Достоевским, необходимо, следуя его особой духовнотворческой «методологии», получить доступ именно в сокровенную глубину души человека, готовящегося совершить или уже совершившего преступление.
Правда Божья, земной закон и натура человека
В одном из писем к М. Н. Каткову Ф. М. Достоевский дает такое объяснение поведения Раскольникова и отчасти других преступников:
Несмотря на то что подобные преступления ужасно трудно совершаются -- то есть почти всегда до грубости выставляют наружу концы, улики и проч. и страшно много оставляют на долю случая, который всегда почти выдает виновных, ему -- совершенно случайным образом -- удается совершить свое предприятие и скоро и удачно.
Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы. Никаких на него подозрений нет и не может быть. Тут-то и развертывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон (курсив наш. -- В. С., О. С.) берет свое, и он -- кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа (курсив наш. -- В. С., О. С.) взяли свое, убеждение внутреннее, даже без сопротивления. Преступник сам решает принять муки, чтоб искупить свое дело. Впрочем, трудно мне разъяснить вполне мою мысль.... В повести моей есть, кроме того, намек на ту мысль, что налагаемое юридическое наказание за преступление гораздо меньше устрашает преступника, чем думают законодатели, отчасти и потому, что он и сам его нравственно требует [5, с. 136-137].
Обратим внимание читателя на ряд моментов, отмеченных самим писателем.
Во-первых, он утверждает, что существует Божья правда (закон правды), нарушение которой посредством преступления (убийства) неизбежно производит в убийце перестройку его внутреннего душевного мира, в который вторгаются новые, неожиданные для него мысли и переживания, не могущие не отразиться также на его внешнем поведении, кажущимся в лучшем случае неестественным для него, а в худшем -- эксцентричным и вызывающим.
Во-вторых, писатель особо выделяет также земной закон, действующий с жесткой необходимостью, производящий в преступнике глубокие перемены в его внутреннем состоянии, внешнем облике и поступках.
В-третьих, Достоевский утверждает, что человеческая природа «берет свое». В данном случае, по нашему убеждению, человеческая природа -- это и есть та самая натура, на которую так настойчиво указывает Порфирий Петрович, видящий в ней зеркало человеческой души с буквально отраженным в нем совершенным преступлением. Мы уверены также, что натура человека в полной мере проявляется, согласно терминологии К. Ясперса, в особых пограничных ситуациях, предполагающих резкое и зачастую трагическое нарушение норм, правил и привычек человеческого общежития и обыденности индивидуального бытия. Несомненно, что и убийство одним человеком другого относится именно к таким ситуациям, если, разумеется, речь идет не о временах войн, революций и других социальных катаклизмов, где убийства превращаются уже в обыденные факты.
Итак, по Ф. М. Достоевскому, получается, что из-за преступления человек разом нарушает и Божественный порядок бытия, и земной человеческий закон, под которым, смеем предположить, писатель имел в виду не только юридические законы государства, но и гораздо более глубокие, онтологические законы существования человека на земле: земли как почвы, вечной теллурии, рождающей, сохраняющей и удерживающей от распада устои человеческого рода, а также и великой человеческой общности (народа), вне которых он не может ни просто жить естественной жизнью, ни стать человеком, т. е. обрести себя в деле, семье и призвании, ни, наконец, открыть и явить миру подлинный смысл своего существования (см.: [10, с. 211-221]). Замечательно, что именно Соня Мармеладова, «падшее» существо, по глубокому убеждению всех социально благополучных героев романа, того же Лужина, например, смогла в полной мере постичь онтологическую глубину духовного падения преступника, выразив тем самым излюбленную мысль писателя: