Пожалуй, в основе главной онтологической ошибки Р. Раскольникова лежит именно его безбожие, причем не столько неверие в Бога как таковое, но выстраданная и простодушно принимаемая за «последнее» слово о человеке идейная мономания, своего рода абсолютизированная русским сознанием мечта о сверхчеловеке, появившаяся задолго до практически аналогичных писаний Ф. Ницше и пророчески предугаданная профетическим сознанием Достоевского. Более того, речь идет здесь не столько об его личном безбожии и неверии в Бога, сколько о глубочайшем непонимании им провиденциального значения многих исторических событий и деятельности выдающихся исторических личностей. Причем, усвоив воззрения, весьма характерные для молодой русской радикальной интеллигенции 60-х гг. XIX столетия, он, ничтоже сумняшеся, совместил в себе крайнюю философскую безграмотность с несомненной гуманитарной одаренностью, в силу чего совершенно по-школьнически, без размышлений и рефлексии, отождествил бытовую преступность с событиями исторического порядка: войнами, революциями, социальными катаклизмами, где в силу особых причин и следствий внезапно появляются и осуществляют свое метафизическое предназначение люди совершенно особой антропологической природы, как бы действительно предуготовленные кем-то свыше к невероятному масштабу исторических потрясений: разного рода грандиозные политические фигуры, великие полководцы и даже выдающиеся авантюристы всех времен и народов. Да и вообще сам Раскольников, как и большинство представителей современного ему русского образованного общества, воспринимал, например, того же Наполеона как некий социальный кумир, которому следует подражать, так сказать, без особой моралистики и рефлексии:
Мы все глядим в Наполеоны,
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно.
Нам чувство дико иль смешно... [9, с. 36]
Однако Раскольников как раз вследствие своей духовной беспочвенности и откровенной интеллектуальной дезориентированности даже не подозревает того, что люди такого исторического влияния и такого разрушительного эффекта в масштабе производимых ими исторических потрясений появляются далеко не случайно, ибо, участвуя в чрезвычайно сложной и рационально непостижимой историософской «игре» Бога, во-первых, несут в себе наказание людям и народам, избравшим ложные пути бытия; во-вторых, так или иначе созидают новые формы жизни, цивилизации и культуры, открывающие широкие возможности для национального или мирового развития. Ведь, например, если бы Наполеон не решился на вторжение в Россию, в среде русского образованного слоя еще долгое время процветала бы франкофилия, и не возникла бы, в частности, русская национальная литература в лице ее великих поэтов и писателей: Пушкина Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского и многих других русских гениев, прекрасно владевших французским языком и вполне способных создавать литературные шедевры на чужом для народа и им самим иностранном языке. Раскольников же, задумавший и осуществивший свой бессмысленный, прежде всего с духовной точки зрения, социальный эксперимент, не постигает самым фатальным образом этой сложной метафизики истории, предполагая, что совершив весьма рядовое бытовое преступление и не испытав никаких негативных переживаний по этому поводу, сразу же окажется в одном ряду с Александром Македонским, Чингисханом, Тамерланом, Наполеоном и им подобными великими людьми, бывшими в некотором роде избранниками судьбы и высших, надчеловеческих сил, которые всей своей деятельностью, как правило, отнюдь не бескровной, тем не менее осуществляли некую особую миссию в истории человечества. В этом плане Раскольников, к сожалению, воспринимает их жизнь и деятельность отнюдь не как мыслитель, но исключительно как резонерствующий моралист-обыватель, раздающий всем им негативные нравственные оценки и при этом парадоксальным образом пытающийся соответствовать им именно в прерогативе и миссии избранничества.
Последовательно, чрезвычайно глубоко и психологически точно Достоевский изобличает духовную сущность мономании Раскольникова, настолько вошедшую в противоречие с его натурой, что именно вследствие ее он как бы поневоле стал виновником двойного убийства -- старухи-процентщицы и ее сводной сестры, безобидной Елизаветы, в отношении которой он не только не имеет никакого чувства раскаяния, но и вообще почти не вспоминает о ней. Между тем имя Елизавета в переводе с древнееврейского означает «заклинающая Богом», «почитающая Бога». Совершенно не случайно Соня Мармеладова имела таинственные свидания с покойной и выражала удивительные суждения по поводу невинно убиенной, о том, что именно она «Бога узрит». Таким образом, Ф. М. Достоевский лишний раз дает понять читателю, что трагедия Раскольникова органично вытекает из отсутствия в его душе каких-либо сакральных чувств.
Вообще, если посмотреть на преступление Раскольникова с чисто утилитарной точки зрения, оно также представляется величайшей нелепицей. Исповедуя перед Соней свои жизненные цели, он неистово провозглашал: «Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это!» [1, с. 253] Спрашивается, какой же смысл был в том, чтобы для получения власти над людьми убивать тех, кто к этой власти не имеет совершенно никакого отношения?! В конце концов так или иначе к власти приходят совершенно особые люди, бестрепетно совершающие дворцовые перевороты, революции, убийства своих политических противников и др., но отнюдь не антропологи-экспериментаторы, которые, как на мышах или кроликах, производят свои человеконенавистнические опыты над людьми, жертвами которых они по непостижимому рационально, но совершенно достоверному эмпирически закону жизни, впоследствии сами и оказываются -- как в духовном, так и в сугубо житейском плане. Так стоят ли все эти мыслимые и немыслимые испытания для того лишь, чтобы почувствовать и определить в себе принадлежность к высшей касте человечества?! Не случайно Раскольников испытывает потом мучительное чувство стыда и постоянно терзающее его сознание совершенной им роковой жизненной ошибки:
Знаешь, Соня, -- сказал он вдруг с каким-то вдохновением, -- знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, -- продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, -- то я бы теперь... счастлив был! Знай ты это! [1, с. 318]
Поэтапное саморазоблачение натуры Раскольникова
Попытаемся рассмотреть, каким образом происходил процесс «предательства» натурой Раскольникова его же самого, т. е. какие поступки, а также их очередность и поведение героя Достоевского в целом засвидетельствовали Порфирию Петровичу о том, кто же является истинным убийцей.
В этом контексте, безусловно, имеет смысл рассмотреть все встречи двух указанных персонажей романа и уже непосредственно по ним проследить процесс саморазоблачения Раскольникова.
Так, при первой встрече с Порфирием Петровичем, к которому он шел с Разумихиным в качестве гостя, Раскольников вступает в квартиру следователя, громко смеясь. Причем смех этот был как бы ироничным и не без сарказма, а объектом иронии послужил его ближайший друг, влюбившийся в сестру Раскольникова -- Дуню. Нельзя также не отметить, что смех и даже откровенный хохот преступника, пришедшего гостем к следователю, не может не выглядеть в какой-то мере искусственным и принужденным, сознательно инсценированным, т. е. логически тщательно продуманным и имеющим в качестве вполне рационально выверенного психологического основания целью устранить всякие подозрения в наличии у убийцы особых переживаний, напряженности и страха быть изобличенным в преступлении («Смех-то, смех ваш, -- откровенничал потом Порфирий Петрович, -- как вошли тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я все тогда угадал, а не жди я вас таким особенным образом, и в смехе вашем ничего бы не заметил. Вот оно что значит в настроении-то быть» [1, с. 346]). Словом, произошел первый «акт» ненатурального поведения Раскольникова, в результате которого он, так сказать, переиграл самого себя, т. е. обнажил свою натуру грубо демонстрационным образом, что, безусловно, не осталось без внимания проницательного Порфирия Петровича. Далее, в процессе общения со следователем Раскольников постоянно находится в состоянии саморефлексии, внутренне отмечая свои оплошности, оговорки, лишние слова, могущие его дискредитировать и изобличить, и эта особая напряженная работа самосознания, также логически совершенно не предусмотренная, но совершенно «натуральная» у постоянно следящего за собой преступника, тоже не может не выдать себя тем или иным образом. Да и вообще во время всей беседы со следователем его мучил постоянно возникавший в сознании вопрос: правильно, натурально ли он ведет себя, знает или не знает Порфирий Петрович, кто в действительности с ним разговаривает. Безусловно, напряженность и сосредоточенность постоянно рефлексирующего над самим собой человека были замечены профессиональным взглядом следователя. А поскольку в разговоре Раскольникова с Порфирием Петровичем принимал участие Разумихин, то его реплики, возникавшие в процессе общения, шли явно в разлад с намерениями Раскольникова, вызывая у него неудержимые приступы раздражения и злобы. Причем эта перманентно возникающая злоба в процессе разговора, трактуемого преступником как допрос, постоянно возрастала, превратившись в конечном итоге в стойкую ненависть Раскольникова к Порфирию Петровичу, что со стороны вполне могло выглядеть выражением крайней неучтивости к хозяину, общавшемуся с гостями вполне доброжелательно и даже местами добродушно. Более того, в этой первой беседе Раскольникова с Порфирием Петровичем принимал участие также молодой юрист Заметов, с которым накануне Раскольников общался чересчур откровенно, изложив ему, по сути дела, все свои действия в момент и после совершения им преступления, ввергнув тем самым собеседника в состояние когнитивного диссонанса и нравственного потрясения, а затем высмеяв его за то, что тот дерзнул поверить в его «фантазии». Присутствие Заметова также нервировало преступника: он нет-нет да поглядывал в его сторону, следил за его реакциями, будучи уверенным в том, что тот передал их вчерашний разговор Порфирию Петровичу, что, в свою очередь, выразилось в крайнем пренебрежении преступника к Заметову. Кульминационным моментом данного общения, безусловно, стала дискуссия по поводу статьи Раскольникова «О преступлении», которую перед встречей тщательно проштудировал следователь. Сама статья, излагавшая «теорию» Раскольникова о существовании, по сути дела, двух онтологически разных типов людей, имеющих совершенно различные притязания, права и поползновения на свершения чего бы то ни было в человеческом сообществе, и оправдывающая «кровь по совести», а также разъяснения, даваемые новоявленным «теоретиком» отдельных положений данной статьи, ввергли в состояние душевного смятения не только следователя, но и дружественно настроенного к Раскольникову Разумихина. Примечательно, что во время своего философствования Раскольников «смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре» [1, с. 201]. Иначе говоря, он не свободно размышлял относительно предмета своей надуманной «теории», но мучительно излагал идейные основы своего уже совершенного преступления, которое тяжелым камнем лежало на его душе, по сути дела, переводя его из разряда интересных собеседников в первоочередные подозреваемые. После длинной тирады Раскольникова, в которой он излагал и комментировал свои воззрения, изложенные в статье, Порфирий Петрович не случайно задал вопросы, касающиеся религиозных убеждений своего визави.
-- И-и-и в Бога веруете? Извините, что так любопытствую.
-- Верую, -- повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.
-- И-и в воскресение Лазаря веруете?
-- Ве-верую. Зачем вам все это?
-- Буквально веруете?
-- Буквально [1, с. 201].
Согласитесь, что «теория» Раскольникова совершенно не согласуется с христианским учением, обещающим спасение всем раскаявшимся грешникам, где все люди равны перед Богом, призывавшем «не судите, да не судимы будете» и «возлюбите врагов ваших», причем это радикальное несовпадение «идеи» с духовными устремлениями преступника как раз и свидетельствует не об раскаянии, но, наоборот, об удивительной целостности его «натуры», апофатически свидетельствующей о присутствии Бога даже в самых крайних проявлениях социального ужаса и деградации. Какие мысли могли возникнуть в сознании Порфирия Петровича в связи с этим дичайшим несовпадением «идей», нетрудно догадаться. Еще одна роковая ошибка, допущенная натурой Раскольникова, касалась совести преступника:
-- Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
-- Да какое вам до нее дело?
-- Да так уж, по гуманности-с.
-- У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, опричь каторги.
-- Ну а действительно-то гениальные, -- нахмурясь, спросил Разумихин, -- вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую? [1, с. 203]
Здесь испорченная мономанией натура Раскольникова также подвергается некой духовно-нравственной аберрации, ведь, как мы уже неоднократно отмечали выше, сам он отнюдь не страдал от угрызений совести, но испытывал совсем другие переживания, главным среди которых было неистребимое сознание уязвленной гордости, от мучительных пароксизмов которой его в полной мере смогла исцелить только жертвенная и поистине великая любовь Сони Мармеладовой.
Наконец, в конце разговора Порфирий Петрович не удержался и от прямого вопроса к автору столь рискованной «теории», прямо заявив ему, не считает ли он возможным для себя, так сказать, применить свою «теорию» на практике, т. е. перешагнуть через препятствия совести и социальных законов, и в конце концов и убить, и ограбить? Нельзя не заметить, что и здесь натура преступника в очередной раз «показала себя», проявившись в крайней форме духовного отвращения к мелочному юридизму офицера полиции: «Если б я и перешагнул, то уж, конечно бы, вам не сказал, -- с вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников» [1, с. 204].
Итак, отметим, что при первой встрече с Порфирием Петровичем Раскольников вел себя достаточно рискованно, постоянно обнажая свою натуру всевозможными способами, безусловно могущими вызвать вполне понятные подозрения у внимательного следователя. При этом его раздражение и порой злобные реакции на реплики собеседников касательно его «теории» преступления вполне можно было бы «списать» на чувство обиды честного человека, которого хотя бы косвенно подозревают в совершении чудовищного преступления. Думается, что в данном случае у Порфирия Петровича еще не сложилась убежденность в том, что именно Раскольников есть убийца, которого он разыскивает. Однако в целом поведение того отнюдь не могло воспрепятствовать отнесению его в разряд подозреваемых.
Вторая встреча произошла на рабочем месте следователя, и хотя формально она могла быть воспринята как допрос свидетеля, Раскольников воспринимал разговор, состоявшийся с Порфирием Петровичем, и события, которые происходили в это время в «казенном месте», уже как допрос подозреваемого, над которым к тому же проводят некоторые вольные или невольные следственные эксперименты. Натура Раскольникова подвела его в этот раз именно тем, что он, по его же словам, проявил крайнее малодушие, чрезвычайно разозлившись на следователя, пустившегося, так сказать, в некоторые юридические вольности, а именно в рассуждения о непривлечении преступника к прямому и непосредственному дознанию в интересах предоставления ему почти неограниченной свободы с тем, чтобы он, до предела измучившись сознанием своей преступности и крайней обособленности от людей, сам пришел в полицию с разоблачением своего преступления:
Я не дам себя мучить, -- зашептал он вдруг по-давешнему, с болью и ненавистью мгновенно сознавая в себе, что не может не подчиниться приказанию, и приходя от этой мысли еще в большее бешенство, -- арестуйте меня, обыскивайте меня, но извольте действовать по форме, а не играть со мной-с. Не смейте... [1, с. 269]
Безусловно, неосознанную оплошность натура Раскольникова допустила и в тот радикальный момент, когда в кабинет следователя явился маляр Николай и признался в убийстве Алены Ивановны и Елизаветы, воспринимаемом им вполне по-русски -- как особенное, ниспосланное Высшими силами страдание и мученичество. Порфирий Петрович, поминутно бросая внимательные взгляды на Раскольникова, не мог не обнаружить сложной игры чувств на лице истинного убийцы: крайнего удивления, сильного ободрения на фоне недавней истерики и, наконец, проблеска надежды на благополучный для него исход дела.