Московский архитектурно-строительный институт
Обреченность и трансгрессия. Ж. Батай
Спектор Д.М., кандидат архитектуры, доцент
Аннотации
Предмет исследования представлен трансгрессией в ее связи с феноменами, прослеживаемыми преимущественно по работам Ж. Батая (предельные состояния эмоционального переживания и, вместе с тем, массовые практики и действия, индуцирующие "состояния перехода"). В исследовании показано, что а) упомянутые практики в историческом своем ядре по своему прагматичны, б) понимание феноменов трансгрессии, в феноменологии обычно достигаемое на пути инстроспекции, должно быть дополнено историческими реконструкциями, воспроизводящими в том числе логику генезиса трансгрессии в ее необходимости, в) проникновение в существо "отречения", "обреченности" и иные значимые состояния - потустороннего невозможно вне установления их точного генетического источника или исхода, под которым в исследовании в отношении онтологии подразумевается бытие-в-мире, обуславливающее его реальность на пути постоянного обращения последней к ее истокам, бытию, прежде всего в форме переживания (я, существования, идентичности). Метод исследования связан с анализом и исторической реконструкцией категории бытия, взятой в материально-генетическом срезе его предваряющей существование действенности; трансгрессии рассмотрены под углом зрения необходимых актов укоренения-в-мире, в опоре на мир-в-его-готовности-к-приобщению; драма мира выступает исходным вменением или каналом переноса, позволяющего "ощутить" мир по ту сторону непреодолимого детерминизма стимула-реакции. Научная новизна исследования заключается прежде всего в акцентуации проблемности бытия-в-мире; таковая обусловлена прежде всего пределом естественного состояния (рефлекторной реакции), естественным образом непреодолимого. В исследовании показано, что подобное преодоление связано с шоком-ужасающего; "проблема" (бытия-в-мире) не могла "быть решена" и далее снята, но сохраняет свою актуальность, причем последняя и вбирает в себя "бытие" в статусе-перехода.
Ключевые слова: Танатография, жертва, трансгрессия, предел, бытие, онтология, Бог, переход, обреченность, самоотверженность.
The subject of the research covers transgression in relation to phenomena traced back primarily in writings of Georges Bataille (limit states of emotional experience and, at the same time, mass practice and actions inducing the "transition state"). The study shows that a) above mentioned practices are rather pragmatic historically; b) the phenomena and phenomenology of transgression are usually understood through introspection which should be completed with historical reenactments reproducing, among other things, the logic of transgression genesis in terms of its necessity; c) it is impossible to get an in-depth comprehension of the nature of 'denial', 'doomness' and other important other-world-states without defining their particular genetic source or outcome which is understood in terms of ontology as being-in-the-world determining the reality of the world on the way of ontology constantly appealing to its sources and being expressed, first of all, in a form of emotional experience (the feelign of self, existence, identity). The research method used by the author relates to the analysis and historical reenactment of being as a category studied from the materialistic and genetic points of view. Transgressinos are viewed in terms of necessary acts of finding roots in life and drawing upon the world-being-ready-for-involvement. The drama of the world apepars to be an initial imputation or channel of transfer alowing to 'feel' the world on the other side of insuperable stimulus-response determinism. The scientific novelty of the research is caused by the fact that the author emphasizes the problems of being-in-the-world that are caused, in the first place, by limits of the natural state (reflex response) which cannot be overcome in any natural way. In this research the author demonstrates that overcoming is connected with the shock-terrifying. Thus, the problem of being-in-the-world cannot be 'solved' and eliminated but still remains important and includes 'being' in the status-of-transition.
Keywords: self-sacrifice, doomness, move, God, ontology, being, limit, transgression, sacrifice, thanatography
Основное содержание работы
Пытаясь приникнуть к существу трансгрессии-жертвенности, следует внять утрате ими качеств экзотического отклонения и принятию существенно-иных ("существа-иного").". любая цивилизация. признавала свою связь с сексуальным или телесным насилием: сакральные оргии, ритуальная или легализованная проституция, человеческие жертвоприношения, войны, погромы, пытки, публичные телесные наказания и т.д. Это вытесненное содержание (в этом случае имеется в виду, видимо, вытесненное порядком и регламентами мирного времени, Д. С.) продолжает оставаться замечательным образом очевидным. на карнавалах, празднествах, публичных казнях - в этих организованных трансгрессиях все. переходит в свою противоположность". [1, с.297]
Но "это вытесненное содержание" не только "продолжает оставаться очевидным", но и становится во главу угла философского опыта - и в такой связи обращает к опыту экзотического/экзотическому опыту, нити понимания не следующему, но следующему иному (зову Ариадны). Данный опыт исходно воспринимается в качестве опыта предела (предела опыта), того пункта во времени, который отчаянием исключен из последовательности, тем уж будучи привилегирован. "”По определению, крайность возможного есть тот пункт, где, несмотря на занимаемую им интеллигибельную позицию в бытии, человек, содрав с себя обман и страх, идет так далеко, что невозможно более представить возможность идти дальше”. Опять мы во власти тавтологичности; крайность - это nес plus ultra; нам известно лишь то, что до нее доходят только при полном обнажении". [2, с.49]
Этот эклог, переданный сдиранием обмана и страха, симптоматичен; "у бездны на краю" и пр.; прежде, чем в него погрузиться, сделаем одну оговорку: беспредельность предела, бескрайность края выстроена тысячелетиями иного - опыта, опыта, из ужаса исходящего. "У начал" нет ничего прозаичнее такого надрыва-действия; в соответствии с проводимым взглядом, эта (экстатическая) реакция - прямое свидетельство непосредственности, (уже) лишенной опоры рефлекса и (еще) не умеющей опереться на "сознание" (опыт), модель первого (и бесконечно-повторяемого) архетипа-бытия (сравни: "Нет ничего негативного в трансгрессии. Она утверждает определенное бытие, бытие в пределах, она утверждает эту беспредельность, в которую она перескакивает, открывая ее впервые существованию. Но, можно сказать, что в этом утверждении нет ничего позитивного: нет никакого связывающего его содержания, поскольку, по определению, никакой предел не может его удержать. Может быть, это лишь утверждение разделения чувств, линии раздела (указание на лишь утверждение разделения чувств чрезвычайно значимо, о чем подробнее ниже, Д. С.)". [3, с.118] ).
Чему соответствует ее "предельность"? Утрате индивидом возможности и вкуса жизни "здесь и сейчас"; необходимости жесточайшего прессинга, равно очевидной невозможности сообразоваться с опытом, предшествующим новому акту трансгрессии как возвращению-к-естеству (вечному возвращению). Этому отвечают и негативные оценки опыта-присутствия, данные с позиции обычного укоренения во времени (массивной его укорененности): "Проект есть не просто модус существования, требуемый действием, необходимый действию (здесь и сейчас, Д. С.), это (как modus vivendi) способ быть во времени, парадоксальный способ: это откладывание существования на потом. Говорить, думать значит, если только не шутишь. увиливать от существования: это не умирать, это быть мертвым. Это значит идти по потухшему и покойному миру, по которому мы обычно тащимся: здесь все подвешено, приостановлено, жизнь отложена на потом.". [2, с.51] "Парадоксальный способ": обыденное рациональное; его привычность заслонила парадокс, вытеснила его на периферию, обнажаемую в опыте-предела.
трансгрессия батай обреченность
Утонченная характеристика существования, исключающая бытие-в-мире ("полноценное бытие") - слепок обыденного как нормы. Парадокс в том, что предельный опыт примеривается прецедентами как орудиями разума, сиречь, обобщенного опыта потухшего и покойного. "… ”когда крайность достигнута, нет больше средств, которые служили для этого”. Но ведь этого мало: следует откровенно признать, что крайность отрицает себя как таковая; ибо она оказывается крайностью лишь на исходе пройденного пути; как только путь пройден до конца, крайность, эта зримая перспектива, упраздняет себя". Иными словами, речь об уникальности пути ужаса и ужаса-пути; крайность существует в отнесении к невозможности и ее крайнему пределу; по мере ее исчерпания путь трансформируется в осознанный опыт. "Батай скажет, что тогда и достигается незнание? Но не следует ли ответить, что это незнание сохраняет свою реальность, свою ценность незнания лишь при том условии, что может быть схвачено как таковое - что предполагает, пусть и минимальное, выживание субъекта, или. минимальное знание незнания". [2, с.49-50] Марсель настойчиво укладывает пройденное-опыт (опыт пройденного) в точку зрения знания-карты, алгоритма, модели. С точки зрения экспликации задача представляется безнадежной; но "опыт ученого незнания" предстает (в ней) со стороны "незнания опыта", отрицания схемы (схемы отрицания), принятого за modus operandi (ego).
Последний фундирован опытом самоотрицания, в перспективе (времени) выстраиваемом в специфическую конструкцию-себя вне - (привычного) модуса. Прожитое-пережитое в нем уникальны, но "крайность" не "упраздняет себя", сохраняя в культурном ареале формы (трансгрессии: "карнавала, празднества, казни"). В такой связи: "Опыт-предел - это ответ, который получает человек, когда решил радикально поставить себя под вопрос (предполагаемая цель - само-раскрытие; однако постановка содержит внутреннее противоречие: ответ не в состоянии эксплицировать предельность, но только определенность, Д. С.). Это решение, компрометирующее всякое бытие (точнее, на мой взгляд, в этом случае было упомянуть реальность, Д. С.), выражает невозможность человека остановиться - ни на миг, ни на одном утешении или какой бы то ни было истине, ни на интересах или результатах действия, ни на достоверностях знания или веры. Это движение оспаривания пронизывает всю историю, но либо замыкается в систему, либо пронзает мир, завершая себя в потустороннем, где человек вверяет себя какому-нибудь абсолюту (Богу, Бытию, Благу, Вечности), - во всяком случае, изменяя себе". [4, с.67] Но здесь уже слишком многое смешано и переплетено, и, прежде всего, частный случай вот-опыта, действия-импровизации в (по своему) уникальном, и общая структура, в историческом соединяющая миг-импровизации-интуиции, ее же содержательное наполнение (исток-вдохновения), мета-форма-вовлечения (абсолют), и институционализм в его социальном преломлении (должное в конституирующем реальное статусе).
Бланшо сдвигает предельный опыт к пределу (раскрытия); но "движение оспаривания", "замыкаясь в систему", вместе с тем пронизывает всю историю; "замыкание" не аннигилирует "пронизывания", но составляет его момент, его-иное, причем это "иное" (мир-система, абсолют как основание), в ином виде не возникло бы (вместе с тем "предел" не всегда беспределен и в пределах весьма обыденного опыта: "игру пределов" воплощает любая импровизация, начиная с публичных и организационных, например, commedia dell'arte).
Бланшо разумеет под "замыканием в систему" общий путь экспликации, в котором уникальный опыт просветителей, авантюристов и визионеров входит в систематику внешнего разложения; последнее нетрадиционно конституирует мир (конституируя мир традиции), и преобразует миг-уникальность (например, явления Христа) в прецедент-основание, обосновывающее будни. Антиномия трансгрессии (времени) предварительно очерчена: беспрецедентный акт (мира в слиянии "ситуации" и "поступка") транспонируется в прецедент, норму или законодательный акт установления-мира (краеугольный камень "заданности и данности", определенную глубину трансцендентного/имманентного, высшего (возвышенного, в себе и ином) и низменного, архитектуру смерти и жизни).
Предшествующее позволяет предварительно разделить внешние посылки трансгрессии (форму) и ею раскрываемое (механизм); первое преимущественно заключено в "постановке на край"; второе открывает альтернативное видение (ведение, про-из-ведение), маркируемое в зависимости от априори интуицией, просветлением (одухотворением), "вспышкой-схватывания" и пр. (разделенная чувственность): реципрокное перенесение "мира в себя" (представление в срезе психологии) и себя в мир (представление в свете выражения/театра).
В этом случае принципиальным представляется соотнесение опыта-пути-предела, традиционно зажатого в тиски экзотики (альтернативы прозаического опыта как бесконечно более надежного и безопасного), с ним же самим в форме изначального, еще-не индуцировавшего прагматизм знания и его проекции. В этом сравнении отсутствуют ориентиры, и предварительная ориентация в нем затруднено громоздкостью арсеналов антропологических ссылок. Тем не менее, опуская архивы, посмеем закрепить за подобной изначальностью а) функцию альтернативы иного плана (репродукции), рефлекторного, б) укорененность не в не-существующем знании (рефлексе, аффекте), но в чувстве-сопереживании, позволяющем осуществить первичную ориентацию в мире (на новых основах), мире, подобными переживаниями продуцируемом.
Этот (человеческий) мир не "существует" до его "разыгрывания" в драме ему вмененной "напряженности"; его существование выступает следствием от края отступления, ресурсное эшелонирование бытие, обретшее статус реально-существующего (спустя тысячелетия, "познаваемого" в остывших практиках).
Мы пока следуем пути практик горячих, инициирующих.
Принесение-в-жертву, выдвинутое в центр феноменологически, обретает обоснование центральности в связывании с трансгрессией. "”Жертвование есть безумие, отказ от всякого знания, падение в пропасть, и ничего ни в падении, ни в пропасти не раскрывается, в них нет никакого откровения, ибо откровение пропасти - это только последний способ пасть еще ниже, в пустоту”. Посему следует признать, что жертвование противоположно проекту (однако далеко не в смысле логики, Д. С.). "Если жертвоприношение опускается до форм проекта - это лишь видимость или следствие декаданса. Жертвоприношение имморально, как имморальна поэзия, поскольку моральный план - это план проекта, как, впрочем, и план дискурса". [2, с.54] Негативный очерк, смысл жертвоприношения очерчивающий его внутренними рамками (субъектом). Это видение не может не погружать подобный акт в рамки морали - вопреки его исходу, в котором он подлинно аморален, предшествуя морали в том числе и в плане исторической отделенности принесения в жертву (другого) и обречения на жертву-себя (самоотверженность). Первобытная "обреченность" подобные "моменты" еще не разделило (Приведем пример комментариев, отражающих взгляд sub specie morality: "Факт святости жертвы (само жертвоприношение понимается часто как ''делание святости", воспроизведение "священного", ср. лат. sacrificium и т.п.) достаточно хорошо известен, но оказывается, что жертва связана и с тем, что решительно противоположно святости, - с преступлением (sic - !). "Преступно (criminel) убивать жертву, потому что она священна (sасrе) <. > но жертва не станет священной, если ее не убить". <. > само жертвоприношение теснейшим образом связано с насилием: оно не что иное, как violence criminelle, но, как это ни парадоксально, оно ведет к святости, к тому, что жертва становится священной. (Именно насилие образует подлинную сердцевину и тайную душу священного), - по удачному выражению Жирара". [5, с.37-38] ).