От Лазаря до петрашевцев: воображение Сибири в аллегорической повести Н.Д. Ахшарумова «Граждане леса»
А.Е. Козлов
Рассматривается феномен пространственного воображения в сюжетосложении аллегорической повести Н.Д. Ахшарумова. Обращаясь к максимально обобщенному сибирскому топосу и игнорируя этнографические сведения, писатель конструирует антиутопический сюжет, отталкиваясь от романов Н.Г. Чернышевского и Ф.М. Достоевского. Сибирь как пространство воображения становится топосом эксперимента, продолженного писателем в его фантастической повести «Ванзамия».
Ключевые слова: Н.Д. Ахшарумов, сибирский текст, константы и переменные, фабула и сюжет, вторичность и альтернативность, русская литература XIX в., Достоевский.
ахшарумов сибирь пространство
From Lazarus to the Petrashevtsy: Imagining Siberia in the Allegorical Novel Citizens of the Forest by Nikolai Akhsharumov
Alexey E. Kozlov, Institute of Philology of the Siberian Branch of Russian Academy of Sciences (Novosibirsk, Russian Federation).
The article examines the phenomenon of spatial imagination in the plot and composition of the allegorical story by the critic and writer, member of the Petrashevsky Circle Nikolai Dmitrievich Akhsharumov. Turning to the most generalized Siberian topos and ignoring the numerous ethnographic information accumulated both in periodicals and in special studies, the writer constructs a dystopian plot, drawing on the novels by N.G. Chernyshevsky and F.M. Dostoevsky. Special attention should be paid to the polemic of Akhsharumov with the novel Crime and Punishment, which began in a critical article and continued beyond its borders, in a literary text. Akhsharumov begins his work from the point and coordinates where Crime and Punishment actually ends. When in a Siberian settlement, a gold digger and hunter, a former convict Lazar implements an educational project: he gives animals a language (according to the method of Robertson and Wundt) and law, teaches them the social principles of community and creates a kind of phalanstery. The social experiment gets out of control and ends in failure: “citizens of the forest” begin to worship the personified symbol of animal primal fear - the Great Fly totem. An uprising flares up to defeat a forcibly cultivated democracy, which yields to authoritarianism and totemism. By choosing the totem of the Great Fly, the forest dwellers finally lose their civic consciousness, appearing in their natural form and at the same time showing that there is no place for people, whoever they are, in their world (neither for life, nor, especially, for resurrection ). Like most dystopias, Citizens of the Forest demonstrates several phases of a social project: the formation of a civil society, its heyday and fall. Akhsharumov shows how the harmony of the animal world flings itself on mercy of one person and the word given to him; how the mass instinct (instincts of survival, reproduction, etc.) prevails over the needs of each individual (cattle or creature, as follows from the text). Citizens of the Forest creates an alternative value architectonics, due to which the life path of the protagonist, largely corresponding to the Old Testament, personifies the non-possibility of the resurrection miracle. The article attempts to describe not only intertextual links to political literature, utopias of Fourier, Cabet and Owen, dystopias in the spirit of Hobbes' Leviathan, but also biographical lines associated with portraits of the writer's brother, Fourierist Dmitry Akhsharumov, and M.V. Butashe- vich-Petrashevsky. Akhsharumov created space from scratch. Turning to the most primitive model of the Siberian text, and starting from strong texts (most likely, Voinarovsky and Crime and Punishment), Akhsharumov intuitively determined its two limits: a short novel, which begins as a story of the New World, ends with a descent into the kingdom of the dead. Siberia, which became a part of an ideological project and showed opportunities for a utopian perception, turned out to be reversible and easily transposed into a dystopia. Thus, despite the low aesthetic quality and numerous formal flaws, Citizens of the Forest remains one of the most significant evidences of spatial imagination, allowing to see in the choice of topos both ideological (from Icaria to Phalanstery) and conditionally biographical equestrianism (from family legends to political jokes). Siberia, as a space of imagination becomes the topos of an experiment continued by the writer in his fantastic story “Wanzamia”, directly replicating Cabet's “Icaria”.
Keywords: N.D. Akhsharumov, Siberian text, constants and variables, fable and plot, secondary and alternativeness, Russian literature of the 19th century, Dostoevsky.
К концу 1860-х гг. в русской периодике был накоплен значительный материал, позволяющий составить представление как о географии и этнографии, так и повседневности сибирской жизни. Вместо монолитного чужого пространства, населенного малыми народностями (или так называемыми инородцами), путевые очерки и заметки, воспоминания и письма формировали представление о разнообразии сибирской жизни и ее региональной специфике. Вместо пределов lim 1 «Царство мертвых» и lim 2 «Новый свет» складывались отдельные точечные представления, позволяющие составить довольно полную картину местной жизни, существенно корректирующую и романтические, и просветительские стереотипы. Этому вопросу посвящены многие ставшие классическими работы и современные исследования о «константах» и «переменных» сибирского текста [1--10].
Как известно, «Записки из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского стали стимулом для создания очерков, открывающих новое измерение повседневности - подробности острожной жизни исключенных из общества, отверженных людей. Так, например, никогда не бывавший в Сибири Н.С. Лесков в своем очерке «Леди Макбет Мцен- ского уезда» воспроизводит описание этапа по запискам Достоевского, из-за чего движению по Волге сообщаются коннотации схождения в царство мертвых, традиционно соотносимого с путешествием в Сибирь [11].
Сходное явление «пространственного воображения» [12] представляет собой повесть другого современника Достоевского Н.Д. Ахшарумова. Опубликовавший в «Отечественных записках» повесть «Двойник» в год, когда петрашевцы были этапированы в места ссылок (1850, среди них и брат писателя - Д.Д. Ахшарумов), выступивший «соперником» Достоевского в романе «Чужое имя» (вышедшем одновременно с «Униженными и оскорбленными» в 1861 г.), наконец, ставший сотрудником журнала «Эпоха» («Мудреное дело» - 1864), Ахшарумов вступил в новую фазу соперничества в 1867 г., став читателем и критиком романа «Преступление и наказание». Статья Ахшарумова, посвященная разбору романа, изобличает своеобразный страх влияния [13]: на протяжении своего разбора он неоднократно допускает функциональную мену позиции критика и автора [14], фактически переписывая исходный текст «Мы с беспокойством осматриваемся, мы ищем напрасно чего-нибудь, что помогло бы нам ориентироваться, узнать достоверно: где мы, с какой стороны вошли и куда нас зовут?.. Первое впечатление, производимое романом г-на До-стоевского, действительно таково, и мы не можем сказать, чтобы оно было прият-но. Оно похоже скорее на то, что мы ощущаем в минуты тяжёлого, страшного сновидения...» [15. С. 130]; «Он силится устоять и хватает нас за руку; но ноги его скользят в крови. Вместе с его ногами скользят и наши... Мы слились с ним; мы не можем себя отделить от него, не смотря на то, что он гадок нам...» [15. С. 131]..
Ключевые для понимания романа мотивы представлены Ахша- румовым как ложные, неудачные, спорные. Он ставит под сомнение воскресение главного героя и образ Нового Иерусалима:
Вернёмся к Раскольникову. Человек этот кается; но и кается он так же, как и согрешил, противоречиво и непоследовательно, какими-то трансами и припадками. Двадцать раз убедясь и сознавшись, что он виноват кругом, на двадцать первый он возвращается снова к своим теориям и начинает опять твердить, что он, в сущности, прав и что ошибка его только в том, что он считал себя человеком, между тем как он просто вошь, такая же вошь, как и та старуха, которую он уходил. Опять ему начинают мерещиться Наполеоны и Магометы, и опять он не может понять, отчего их не сослали на каторгу, а его сослали. Каким образом совершился в нём окончательный перелом и он перешёл к возрождению, это было бы любопытно узнать; но на это в романе есть только одни намёки. Мы знаем, что главным двигателем была любовь - и любовь к Соне; но даже и это рассказано второпях, суммарным приёмом всех эпилогов. По свидетельству автора, он стал совершенно другим человеком и начал новую жизнь, которая могла бы служить предметом другого рассказа, а этот кончен [15. С. 154].
Будучи противником любых радикальных социальных преобразований, отстаивая свою позицию «внепартийного» литератора, Ах- шарумов не мог принять во многом утопического финала «Преступления и наказания». Не сумев разрешить эту задачу аналитически, критик далее подошел к ней эстетически. Противоречие, обнаженное в статье, получило развитие в сюжете и ценностной архитектонике повести «Граждане леса», печатаемой в следующем номере того же журнала «Всемирный труд».
Ахшарумов начинает свое произведение с той точки и тех координат, которыми, собственно, заканчивается «Преступление и наказание». Находящийся на поселении в Сибири золотоискатель и охотник, бывший каторжник Лазарь реализует просветительский проект: он дает животным язык и закон , учит их социальным принципам общежития, создавая некоторое подобие фаланстера. Особое внимание критиков и читателей к «социальности» фауны было вы-звано публикацией «Жизни животных» А. Брема, трактата о языке В. Вундта и «Начал общей психологии» Г. Спенсера. Следует отметить, что в журнале «Всемирный труд» публиковалась статья М. Петри «Умственная жизнь живот-ных» (1867. № 6), где убедительно доказывалась невозможность обучения жи-вотных человеческому языку. В черновых записях, озаглавленных «О предста-вительном смысле имени», Ахшарумов возвращается к этой проблеме.
История героя рассказана в романе через многочисленные фигуры умолчания:
С ним были деньги и кое-какая одежа, но кто он и каким образом очутился в лесу, об этом особого разговора не было. Его звали Лазарем При вероятной отсылке к эпилогу «Преступления и наказания» имя героя, вероятно, связано с поэмой О. Барбье «Лазарь», читаемой и обсуждаемой пет-рашевцами. Оба текста сближает скептический взгляд на цивилизацию и отри-цание гуманизма как универсальной и безусловной ценности..
Он был от природы крепко сложен и здоров, но бледен и истомлен с лица. Он был не стар, но ранняя седина пробивалась у него в волосах, и на лице лежали следы страданий. <. .> Сумрачный, молчаливый - он редко участвовал в разговорах, - однако ж легко было угадать, что не гордость удерживала его. Он был кроток и прост, как дитя [16. № 4. С. 4-5].
Герой Ахшарумова, получив дар понимания животного языка, собирает зверей со всего леса, огораживает территорию, в которую могут быть вхожи только граждане, принявшие законы нового общества, имеющего свою думу, управу, суд и армию. В данном фрагменте можно увидеть отчетливую параллель с Книгой Бытия (Лазарь как Ной):
И, действительно, Лазарь расслышал вдали смутный гул, как будто от тысячи голосов и шагов, стремящихся прямо к нему навстречу. У него сердце забилось, дух захватило. Перед ним был авангард движения. <.> Олени и лоси рогатые, дикие козы, пушистые соболи и бобры, горностаи, куницы, хорьки, серые волки, пегие барсуки, кабаны, полосатые рыси с густыми, желтыми бакенами и с беленькими султанчиками на остроконечных ушах, белки, кроты, хомяки, байбаки, землеройки, - все это высыпало стадами и окружило Лазаря. Земли не видать было на сто шагов кругом, так густо столпились звери, а в воздухе стало темно и ветви дерев гнулись от множества птиц [16. № 5. С. 95].
Воспроизводя традицию бестиария, Ахшарумов, перечисляя названия разных особей, тем самым демонстрирует многообразие форм органического мира. Героем постепенно осуществляется устройство общества в соответствии с Книгой Царств и мифологическим стремлением к золотому веку. Тем не менее сегрегация общества, отбор тех, кто может войти в заповедную землю, отчетливо коррелирует с идеей нового спасительного порядка для избранных (как в заключительном сне Раскольникова), исключая возможность осуществления демократической утопии.
Изначально, надеясь утвердить новый порядок в животном мире, Лазарь руководствуется идеями Руссо о пагубности цивилизации: «Сущность его объяснения состояла в том, что дурное способно идти вперед также как и хорошее, если не больше его; - что люди глубоко испорчены; - что чем дальше они ушли на пути их развития, тем труднее их исправлять, и что теперь эта трудность дошла до огромных размеров, потому что они уже несколько лет шли по ложной дороге. То, что они нашли и усвоили себе на этой дороге, - называется вообще, - сивилизация» [16. № 4. С. 36] Знаменательно, что именно в таком ключе Ахшарумов интерпретирует ро-ман Б. Ауэрбаха «На высоте»: «... автор имел намерение изобразить нам <...> идею высшей цивилизации, утратившей чистоту народного духа и осужденной на смерть, если она не покается и не вернется к первобытному, неиспорченному источнику, который один может омыть ее грехи и вдохнуть в нее свежую силу <...> В цивилизации этой все ложь и притворство <...> В сердце своем они ди-кари, они стремятся к дикой свободе права естественного, а в отношении к об-ществу - воры» [17. С. 108-109].. Герой выступает как идеолог и теоретик, фактически приближающийся к жизне- строительству, своими действиями буквально претворяя в жизнь формулу одного из персонажей Достоевского: «ведь природу поправляют и направляют».
Пришедший к нему лесной народ Лазарь ведет за собой и, видя нарушение существующих порядков, дает гражданам закон (Лазарь как Моисей).
К вечеру в новой общине провозглашен был публичный устав об убийстве, разбое и грабеже, и Лазарь вырезал его крупными буквами на дверях избы, что, впрочем, напрасно было, потому что никто из зверей читать не умел [16. № 5. С. 102].
Данный эпизод является одним из образующих в сюжетной организации произведения, поскольку здесь утверждается роль закона, которому принявшие его веруют слепо, не зная грамоты. Фактически Лазарь-законотворец навязывает обществу исполнение таких правил, смысл которых доступен только людям.
По мере развития сюжета, во многом предвосхищая Жюля Верна и Герберта Уэллса (очевидно, не без влияния Бульвер-Литтона), Ахшарумов демонстрирует искусственность человеческих порядков, механически насаждаемых в животном обществе. Ни направление, ни, тем более, поправление природы не дают ожидаемого эффекта:
Все то, что ты навязал им, весь этот призрак устройства, порядка, законов, разумной связи, все это было и будет для них пустою формой, которую они сбросят при первом удобном случае и в один день вернутся к старому, дикому быту. <. .> Кто нам присвоил право насильно ломать их простодушные верования, насильно навязывать им то, чего ни один между нами не понимает.. .[16. № 5. С. 53].
Возвращаясь к конфликту, осмысленному еще в эстетике и философии эпохи Просвещения, Ахшарумов демонстрирует консервативность животного мира. Желающий навести порядок Лазарь предстает своеобразным преступником, отвергающим логику законов природы, в то время как его антагонист лис Елисеевич, напротив, понимает подлинные потребности своих соплеменников. Глядя на животный мир, Лазарь убеждается, что «все помыслы и стремления его постояльцев ограничены узкою рамкою личной нужды и домашних забот» [16. № 5. С. 24]. В то же время создаваемая им рамка гражданственности оказывается лишь «.гнилой изгородью, сколоченной теми же старыми ржавыми гвоздями».
Лазарь, как и герой Достоевского, является идеологом, чьи концепции преображения мира имеют отчетливо маркированные негативные коннотации.
. но все это было последствие внешней, грубой, почти механической силы, а в нравственном смысле - ложь, потому что лечение, направленное против одних наружных симптомов зла, не могло уничтожить его постоянных причин, и сознание этого недостатка мучило Лазаря. Голова у него была наполнена новыми, светлыми взглядами на подобного рода вопросы; теории неизмеримых объемов, идеи неисчерпаемой глубины бродили в ней с давних пор, и он, разумеется, горел нетерпением осуществить их как можно скорее при этом, по-видимому, весьма удобном случае, а между тем осуществление это, в данный момент, каждый раз, как на зло, оказывалось то неудобно, то преждевременно, и он с неописанным отвращением должен был вваливаться на каждом шагу в ту самую колею старой рутины, против которой он задавал себе тяжкий вопрос [16. № 5. С. 77].