От метафоры к термину (на примере метадиалекта Б.М. Гаспарова)
И.С. Куликова, Д.В. Салмина
В статье на материале предлагающей непарадигмалъный взгляд на язык и насыщенной метафорами монографии Б. М. Гаспарова исследуется гипотеза о неизбежном вовлечении окказиональных метафор в процесс образования авторских терминов. Последние занимают ключевые позиции в определенных фрагментах метадиалекта Б. М. Гаспарова. Особенности терминологизации метафор Б. М. Гаспаровым как ученым-филологом продемонстрированы на конкретных примерах. Бедствием ярко выраженной индивидуальности научного мышления исследователя является неодинаковая степень терминологичности его метафор, часто ослабленная по сравнению со стандартами лингвистического научного текста.
Ключевые слова: аналогия, диссипативная дефиниция, окказиональная метафора, сравнение, степень терминологичности, терминологизация метафоры, авторский термин.
I. Kulikova, D. Salmina
FROM A METAPHOR TO A TERM (Through the example of Boris Gasparov's metadialect)
Based on Boris Gasparov's monograph, which presents the researcher's non-paradigmatic view of language and is rich in metaphor, the authors of the paper hypothesise that the occasional metaphor is an integral part of a researcher's terminology formation process. Such terminological metaphors occupy key positions in certain fragments of Gasparov 's metadialect. Examples are provided to illustrate specific features of terminological metaphors that Gasparov produced, characterising him as a professional philologist. As a consequence of the researcher's pronounced individuality of scientific thinking, his metaphors show different degrees of terminologi- sation, often diverting from the general standard of a linguistic scientific text.
Keywords: analogy, dissipative definition, occasional metaphor, comparison, the degree of terminologisation, terminologisation of metaphor, author's term.
Рассуждая о метафоре в научном тексте, совершенно невозможно обойти книгу Б. М. Гаспарова «Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования». Приведем без комментария один характерный пример из многих подобных:
Образы отдельных выражений, соприкоснувшись в процессе развертывания высказывания, тут же сливаются, вызывая некую более общую картину, в составе которой каждый из них фигурирует не по отдельности, но в качестве аксессуаров этой синтезирующей картины; в процессе своего слияния в новое целое образные отклики мгновенно адаптируются друг к другу, летуче изменяют свои очертания, перестраиваясь в качестве компонентов вновь возникающей картины, -- так что в конечном счете все высказывание, и даже вся коммуникация в целом, предстает в виде синхронизированного образного ландшафта [4, с. 278].
Для такой «сверхметафоричности» есть, как нам кажется, две причины. Во-первых, срабатывает мысль М. А. Бурмистровой о возможном контрасте метафорической насыщенности «между научными трудами, где описывается уже устоявшаяся область научных исследований, и работами, описывающими совершенно новый и мало изученный объект» [3] или, добавим от себя, представляющими известный объект в непарадигмальном ключе. Монография Б. М. Гаспарова, несомненно, принадлежит к последнему типу. Во-вторых, это исследование гуманитария широкого профиля, значительно более, чем «чистый» лингвист, стилистически раскрепощенного, для которого способ выражения мысли с помощью языка образов органичен. Но все же нельзя не признать обоснованным и высказанное той же Бурмистровой опасение: «Если обсуждаются абстрактные понятия, то при избыточном использовании прямых метафор автор рискует сделать текст невоспри- нимаемым для читателя» [3], поскольку ослабляется коммуникативная функция метафор. Как видно из приведенного примера, языковые метафоры, традиционные филологические клише и собственно авторские метафоры различных моделей, неоднократно повторяясь и варьируясь, не просто насыщают, но перенасыщают текст Б. М. Гаспарова, делая восприятие интреснейшей научной концепции непростым делом. метадиалект окказиональный гаспаров
Однако не менее очевидно и то, что все метафоры выполняют в этом тексте гносеологическую функцию «инструмента, позволяющего пополнить семантические ресурсы научного разума и сформировать новые теоретические смыслы на основе категориального сдвига» [5], «уподобляют гетерогенное и отождествляют подобное, чтобы синтезировать новое понятие» [12, с. 194], и более того, создают новую модель языка-объекта -- «языковое существование». «Гносеологическая метафора, представляющая объект исследования, оказывает влияние на формирование терминосистемы, репрезентирующей эту модель» [8, с. 268], и при такой насыщенности текста когнитивными метафорами естественно ожидать их включение в процесс термино- образования внутри данного текста, данного метаидиолекта. Любой ученый «в рамках научного дискурса обязан вступать в диалогические отношения с уже имеющимися концепциями, теориями, идеями, представленными в других научных текстах», что может проявляться как в терминологических связях, так и в использовании общих метафорических моделей [7, с. 41]. В содержательной и неоднократно цитируемой статье А. Д. Плисецкой когнитивные метафоры Б. М. Гаспарова рассматриваются в сравнении с метафорами В. В. Виноградова и А. М. Пешковского. Автор делает, в частности, следующее заключение:«Гаспаров через полвека
воспринимает на концептуальном уровне идеи Виноградова о языке именно как о живом организме, стихии, подверженной глобальным изменениям, естественном потоке» [9].
Статья Плисецкой ценна и тем, что все выводы верифицируемы: в приложении («Раздаточном материале») представлены тематически упорядоченные списки метафор каждого из трех авторов. В материалах Гаспарова наше внимание привлекла рубрика «термины, полученные путем мета- форизации», включающая всего 6 единиц. В соответствии с теоретическими установками статьи автор не ставил перед собой задачу дифференцировать собственно авторские термины-метафоры (пластичность и шов) и традиционные, в разное время закрепившиеся в науке (среда, фундамент, ткань, пространство) [9], тогда как предмет нашего изучения -- именно авторские метафоры, ставшие терминами.
Однако в столь нестандартном текстовом пространстве и традиционные метафоры, в том числе терминологизированные, могут приобретать авторское своеобразие.
Это можно увидеть, в частности, на примере метафоры языковая ткань. Традиционно она восходит к значению `тканая материя, материал' [11], что предельно обнажено в следующем примере из работы В. Гумбольдта: Язык можно сравнить с огромной тканью, все нити которой более или менее заметно связаны между собой и каждая -- со всей тканью в целом. Для Б. М. Гаспарова языковое существование -- это жизнь, стихия, а не организованный грамматиками и словарями артефакт; поэтому традиционный образ трансформируется, раздваиваясь: с одной стороны, в текстовую парадигму этой метафоры входят слова семантического поля «ткань как материя» (сшивать, разрывать, сотканный, кусок, обрывок, узор), а с другой -- слова, ассоциативно связанные с биологическим термином (см. МАС), то есть с понятием живой, органической ткани (разрастаться /разрастание, движение, сращение, накладывать шов, операция наложения шва). Например:
Лишь очень внимательно вглядевшись в движение языковой ткани, начинаешь замечать, как идиосинкретичны, как далеки от структурной пропорциональности соотношения словоформ в составе, на первый взгляд, совершенно «тождественных» парадигм [4, с. 208].
К авторским терминам-метафорам в списке Плисецкой отнесены только две единицы, тогда как в предметном указателе монографии их более десятка: амальгамирование, коммуникативная заряженность, коммуникативный контур, конгломерат памяти, «ландшафтный» характер коммуникативного пространства, маскировка, палимпсестный образ, пластичность, речевой шов, смысловая «плазма», фокуси- рованность [4, с. 349-351]. Из не включенных в указатель добавим броуновское движение, компромиссное соединение, образный отклик. Такая лакунарность этой части списка входит в противоречие с нашей творческой гипотезой, с тем, что именно базисные метафоры являются основой гносеологического механизма в тексте, который «задает новый ракурс рассмотрения научного объекта» [см. 8, с. 79], приводит «на смену изучению языка как независимой и абстрактной системы знаков» «комплексное изучение языка, психологии, философии и других гуманитарных дисциплин, в центре которого -- неповторимая человеческая личность» [9].
Невозможно в рамках статьи остановиться на всех перечисленных терминологизированных метафорах. Нами будут рассмотрены, во-первых, общие условия превращения метафоры в термин, во-вторых, конкретные термины пластичность, речевой шов и ландшафт, которые не только представлены наибольшим количеством употреблений, но и наиболее очевидно принадлежат одновременно «и “жизненному миру”, и миру теоретических конструктов» [5], а потому их путь к термину особенно тщательно проработан Б. М. Гаспаровым.
Самый простой способ терминологизации метафоры -- непосредственное сопровождение ее дефиницией. Однако Гаспаров практически не пользуется ее классическим родовидовым типом, в чем можно убедиться на примере определения главного термина концепции: Вот эта наша никогда не прекращающаяся жизнь «с языком» и «в языке» и есть то, что я предлагаю назвать языковым существованием [4, с. 5]. Обращает на себя внимание здесь и в некоторых приводимых далее определениях открыто заявленное авторство термина; я предлагаю, я буду называть, мы будем называть.
Из терминологизированных метафор дефиницию, наиболее близкую к логической, а главное -- наиболее полную, получают термины коммуникативный контур и маскировка:
Целостный прототипический образ, непосредственно узнаваемый говорящими в качестве эскиза конкретных высказываний, обладающий конкретной ритмико-мелодической конфигурацией, словесным потенциалом, коммуникативной направленностью, стилевой и жанровой принадлежностью, я буду называть коммуникативным контуром высказывания (КВ) [4, с. 193];
Маскировка является типичнейшим приемом, широко употребительным при компоновке различных коммуникативных фрагментов в целое высказывание. Сущность этого приема в том, что неловкость соединения <...> не устраняется вовсе, но подается таким образом, обставляется такими аксессуарами, которые делают ее менее заметной [4, с. 181].
Определения некоторых терминов заменяют фактически попутные толкования метафорического значения слова. Например:
Каким образом гигантский склад частиц языковой материи, хранящихся в памяти говорящего, превращается в конгломерат -- некое целое, но притом целое подвижное, не заданное раз и навсегда в своем строении? [4, с. 103];
я могу положиться на протеистическую способность образа сохранять свою идентифицируемость в бесчисленных перевоплощениях [4, с. 285];
каждое новое высказывание «пишется», как палимпсест, поверх предыдущих высказываний [4, с. 35].
Еще одна особенность гаспаровских определений -- их диссипативность, «размазанность» по тексту (воспользуемся термином и образом Ю. Н. Караулова). Таковы дефиниции-характеристики терминов палимпсестное наложение (палимпсест) и амальгамирование, что связано, полагаем, с возможной агнонимией слов-оснований метафор, имеющих узкоспециальную сферу употребления.
Так, палимпсест -- термин палеографии: `древняя рукопись на пергаменте, написанная по смытому или соскобленному тексту' [11], а помета лингв. кажется обманчиво расширенной. Помимо приведенного выше определения, в тексте предлагаются еще три его частично повторяющихся описания, причем последнее -- с использованием наглядного сравнения:
Мне кажется, что характерной -- хотя, быть может, не обязательной -- чертой образного отклика, вызываемого тропом, является эффект палимпсестного наложения одних образных представлений на другие (1). Не только различные аспекты образного представления -- картинный, иероглифический, кинетический, графический -- могут соучаствовать (2) в создании той или иной образной проекции, но и сами эти различные проекции способны выступать в представлении говорящего во взаимном наложении -- как бы в виде нескольких фотографических снимков, снятых на один кадр (3) [4, с. 263-264].
В результате читатель получает полное обоснование метафоры-термина.
Существительное амальгама имеет не только специальное прямое значение (`сплав какого-л. металла с ртутью или раствор металла в ртути'), но и переносное значение `сочетание, соединение чего-л. разнородного'. В этом значении оно встретилось нам в рассуждении Л. В. Щербы о роли церковнославянизмов: Амальгама, которая получилась в русском языке, так органична, что она до сих пор далеко не всегда раскрыта в своем генезисе [14, с. 125] и однажды (в нетерминологической функции) -- в тексте Гаспарова: Слова как будто «выпадают в осадок» той амальгамы, которую представляет собой языковая память говорящего субъекта и ее непрерывное ассоциативное коловращение [4, с. 207-208].
Для дальнейшего рассуждения представляется полезной следующая мысль А. Ю. Фетисова: терминологизация метафоры не ограничивается субстантивом и «может иметь также и адъективное, и глагольное выражение, поскольку прилагательное и глагол выводят в поверхностную структуру те признаки, которые были положены в основу метафорической абстракции» [13, с. 133]. У Гаспарова терминологический статус получает как раз не существительное амальгама, а отглагольное образование амальгамирование от узкоспециального глагола амальгамировать -- `Сплавить (сплавлять) какой-л. металл с ртутью; растворить (растворять) металл в ртути. || Покрыть (покрывать) слоем амальгамы' [11]. Фрагмент, подтверждающий его терми- нологичность, достаточно обширен и представляет собой описание терминированного понятия с семью диссипативными элементами определения (они пронумерованы):
Амальгамирование представляет собой еще более сложное и хаотически-множественное, по сравнению с контаминацией, преобразование исходных коммуникативных фрагментов (1) <...>. Но в случае амальгамирования некоторые из вовлеченных в процесс компонентов вовсе не присутствуют непосредственно в получившемся результирующем выражении. Их участие проявляется лишь в виде отсылки-намека (2); однако эта отсылка, косвенно включающая исходный компонент в состав получившегося целого, необходима для опознания этого целого. Все эти смыслообразующие компоненты важны не каждый сам по себе, а в качестве целого поля (3). В этом поле они находятся во взвешенном состоянии, как бы в виде амальгамы (4): <...> и число отдельных частиц, и соотношения между ними остаются неопределенными. Когда я говорю об аналогии, контаминации и амальгамировании как трех типичных процессах пластического преобразования стационарных фрагментов языковой ткани (5) в ходе их употребления, я не имею в виду, что в каждом конкретном примере <...> имеет место только один из этих процессов <...>. С другой стороны, даже в самых сложных примерах амальгамирования всегда проглядывают некоторые узнаваемые прецеденты (6) -- они-то обычно и служат отправными пунктами, от которых разворачиваются целые поля более отдаленных и опосредованных аллюзий (7) [4, с. 162].