Можно ли из этих отдельных компонентов составить полноценную дефиницию? Думается, можно, хотя получится, скорее всего, нечто избыточно громоздкое. Смеем, однако, предположить, что термин-метафора амальгамирование в такой дефиниции не нуждается, уподобляясь в этом сложной художественной метафоре. Отметим также, что терминологический статус метафоры в данном случае поддерживается ее двукратным включением в парадигму бесспорных терминов: ...я говорю об аналогии, контаминации и амальгамировании; ..различие между примерами, которые мы квалифицировали как «аналогию», «контаминацию» и «амальгамирование». [4, с. 162].
ПЛАСТИЧНОСТЬ. В отличие от палимпсестности и амальгамирования, метафора пластичность, включенная в предметный указатель базовых понятий и терминов, отличается абсолютной прозрачностью и высокой степенью ориентированности, о чем свидетельствует определение «Важнейшей чертой языковой перцепции является пластичность образов, то есть способность их к всевозможным перевоплощениям» [4, с. 270]. Ярко выраженная особенностью этого термина -- образование терминологической парадигмы производных с тождественным содержанием:
конкретность и осязаемость, с которой нам представляется коммуникативный фрагмент, неотделимы от пластичности такого представления... [4, с. 132];
Каждая реализованная возможность развития, отменяя многие альтернативные ходы, вместе с тем вносит новые потенции развития, а значит, и новые потенции пластического преображения исходного образа [4, с. 138];
и пластически приспосабливать их друг к другу так, чтобы они могли соединиться в целое высказывание [4, с. 64];
«Рыхлость» границ фрагмента, способность его пластично изменять очертания создает предпосылку для тех срастаний и растворений, которые происходят с ним в высказывании [4, с. 170].
Представляется, что в данном случая мы имеем дело не с одним термином, а с восходящим к одной метафоре терминологическим словообразовательным гнездом, доминантой которого является субстантив пластичность. Оно дает около 20 употреблений, рассредоточенных по всему тексту.
Еще одна особенность рассматриваемой метафоры-термина -- распространенность сочинительной связи с другими метафорическими и неметафорическими компонентами языка для специальных целей: вариабельность, пластичность и открытость [4, с. 103]; бесконечное разнообразие и пластичность [4, с. 114]; аллюзионную пластичность и неопределенность очертаний [4, с. 131]; протеистически подвижным и пластичным [4, с. 138]. В этих цепочках однородных членов высвечиваются различные стороны все той же пластичности, присущей языку как конгломерату памяти и коммуникативному фрагменту как его единице: множественность элементов, постоянная изменяемость, неопределенность формы. Это особенно хорошо видно на следующем примере с общим определительным придаточным:
Ему [языку] <...> свойственна такая емкость и пластичность, что он оказывается способным вместить в себя любой наш опыт, любые задачи, которые нам приходится решать. [4, с. 101].
РЕЧЕВОЙ ШОВ. К базовым терминам концепции Гаспарова принадлежит терминологизированная метафора речевой шов, включенная в предметный указатель в шести мини-контекстах, соответствующих ее 19 употреблениям, но преимущественно с пропуском и подразумеванием атрибутивного компонента (шов). На первом этапе метафора-термин получает достаточно четкое, но краткое определение-мотивацию: суть предлагаемой здесь гипотезы состоит в том, что в условиях языкового существования важнейшим приемом создания более обширных речевых образований служит не соединение, но сращение, или «сшивание» исходных компонентов языкового материала. Мы будем называть то место в высказывании, по которому проходит такое сращение [коммуникативных фрагментов], речевым швом [4, с. 170].
Уже в этом контексте видно, что метафора, входящая в поле рассмотренного выше термина речевая ткань, также раздваивается. Ср. далее: сшивание или срастание коммуникативных фрагментов [4, с. 170].
В данном случае очень уместно обращение к фреймовой концепции метафоры в научном тексте: сложно организованный фрейм сферы-источника метафорического именования реализует «способность актуализировать неоднолинейные ассоциативные связи» на протяжении всего текста или значительной его части и «дает возможность базовым языковым метафорам выступать в роли ключевых текстовых метафор» [10, с. 22]. Фрейму «ткань как артефакт» принадлежат такие компоненты ассоциативного поля, как сшивать, сшивание, смещение смыслового рисунка на линии шва [4, с. 170], фрейм «органическая ткань» реализуется в более разнообразных ассоциативных связях, а главное -- в значительно большем количестве случаев: наложить / накладывать шов [4, с. 170, 173, 190, 216], операция наложения шва [4, с. 173], срастание [4, с. 170], сращение [4, с. 170], гладкость шва [4, с. 178, 190], гладкий шов [4, с. 170, 183]. В. Н. Телия связывает «выбор [автором] того или иного образа-мотива метафоры» «с тем или иным его миропониманием и соизмеримостью с системой стереотипных образов и эталонов, принадлежащих его картине мира» [13, с. 189]. Языковое существование, по Гаспарову, это жизнь человека в непрерывно изменяющейся, текучей, «живой» языковой среде, а такому пониманию соразмерна именно органическая метафора.
Ключевой характер терминологизированной метафоры речевой шов на последнем этапе ее активного употребления подкреплен сопоставлением с термином синтаксическое соединение, постепенно переходящим в развернутую дефиницию авторского термина:
Принципиальное отличие понятия шва от синтаксического соединения в традиционном смысле этого понятия состоит в том, что речь в этом случае идет не о соединении, но о фузии составляющих компонентов, при которой эти компоненты теряют свою отдельность и каждый раз сплавляются в нечто, ощущаемое нами не как «построение», но как целое [4, с. 186].
ЛАНДШАФТ. Ситуация с этой метафорой особенно сложна. Во-первых, в предметном указателе монографии, где представлены не столько термины, сколько идеи, понятия, присутствует только синтагма «ландшафтный» характер коммуникативного пространства, тогда как в тексте находим 13 синтагм с метафорическим компонентом ландшафт и его производным ландшафтный, которые имеют полное право именоваться терминологическими словосочетаниями: языковой «ландшафт» / ландшафт [4, с. 100, 132, 136], коммуникативный «ландшафт» / ландшафт [4, с. 106, 136], ландшафты коммуникативного пространства [4, с. 307], ландшафт языковой среды [4, с. 132], ландшафт языковой памяти [4, с. 119], образный ландшафт [4, с. 149, 263, 266, 270, 273, 279, 280, 288], обширные ландшафты образных представлений [4, с. 273], ландшафт стихотворения [4, с. 279], ландшафтная симультанность и непрерывность [4, с. 279], духовный ландшафт [4, с. 296], мысленный ландшафт [4, с. 298, 311], смысловой ландшафт / «ландшафт» [4, с. 142, 273, 309], «ландшафтное» единство языкового мира [4, с. 309].
Во-вторых, лексема ландшафт, встретившаяся на протяжении всего текста более 30 раз, функционирует не только как метафора, но в устаревшем (такова помета в словарях!) значении `общий вид местности; пейзаж' [МАС] употребляется в составе обширного фрагмента, который предваряет введение окказиональной метафоры и заставляет обратиться к проблеме соотношения аналогии, сравнения и метафоры. Столкновение прямого и пока еще осторожно закавыченного переносного значений происходит уже при первом употреблении слова ландшафт: ... его [говорящего субъекта] свидетельство о том языковом «ландшафте», который проглядывает в его языковом сознании, может быть не более исчерпывающим, чем всякое описание ландшафта (100). В данном случае автор делает первый шаг -- указывает направление аналогии, которая затем должна стать основой метафоры.
Л. Л. Леоненко, изучающий соотношение аналогии и метафоры, пишет: «Научные метафоры обычно предполагают коммуникативную ситуацию, в которой приглашение к выводу подразумевает -- как важнейший компонент -- проверку границ применимости данной метафоры. Уточнение границ применимости сдвигает метафору в направлении аналогии, поскольку выявляет главные черты процедуры сравнения модели и прототипа метафоры» [6, с. 25]. Происходит следующий шаг -- обширный фрагмент, построенный как развернутая аналогия-сравнение: как основа будущей метафоры он «учит извлекать признаки из предмета», по которым возможно осуществить метафорический перенос «ландшафт ^ языковая коммуникация», превращая «мир предметов в мир смыслов» [1, с. 18].
Приведем этот фрагмент целиком, так как, на наш взгляд, он представляет и методологический интерес:
Развертывание коммуникации можно сравнить с перемещением человека в окружающей его среде. Каждая такая прогулка имеет некоторую цель и совершается в определенном, более или менее ясно намеченном направлении. Но в то же время каждый конкретный шаг меняет для нас и общий вид открывающегося нам ландшафта, и ту микросреду, в которой нам предстоит сделать следующий шаг <...>. Если изъять какой-либо предмет -- скажем, камень или растение -- из ландшафта, естественной принадлежностью которого он является, и поместить его на полку среди других сходных с ними предметов, место которых относительно друг друга будет определяться согласно единому классификационному принципу -- например, на основе их размера, формы, веса, цвета, -- такой предмет приобретет характер фиксированного «элемента», имеющего определенный набор признаков и соответствующее место в классификационной системе. Но на своем естественном месте, в качестве части открытого и непрерывного ландшафта, наш камень не обладает ни полной вожделенностью из среды, ни постоянством функций. Он существует в проекциях на множество других компонентов ландшафта, близких и далеких, образуя вместе с ними то, что в нашем представлении складывается в различные образы пейзажа как целого. Очертания таких образов текучи: они изменяются с каждым изменением ракурса и освещения, с каждым включением в фокус внимания какого-нибудь нового компонента. В этом смысле оказывается невозможным четко регламентировать «функции», выполняемые нашим камнем в формировании того образа, в котором нам в тех или иных случаях, в ходе тех или иных наших действий предстает окружающий нас ландшафт [4, с. 112].
В тексте сталкиваются и постоянно взаимодействуют компоненты двух далеко отстоящих друг от друга фреймов: пейзажно-природного(ландшафт, прогулка, направление, предмет, камень или растение, размер, вес, форма, цвет, очертания, образы пейзажа, ракурс, освещение) и научного (коммуникация, набор признаков, классификационный принцип, функция, элемент, компонент, проекция). Но они накрепко «сшиваются» общими для обоих фреймов лексемами среда, цель, шаг, изменение, фокус внимания, целое, позволяя сделать третий шаг -- завершить развернутую аналогию -- выводом-сравнением: Наше знание языка подобно такому ландшафту [4, с. 112].
«Исключение из сравнения компаративной связки как (подобен, точно, словно, будто, как будто) или предикативов подобен, сходен, похож, напоминает часто считается основным приемом создания метафоры» [2, с. 353]. Действительно, после этого слово ландшафт используется только как метафора. И лишь ближе к концу Гаспаров дважды возвращается к этой аналогии, но уже в более лапидарной форме и помещая сравнение в постпозицию к лингвистическому объекту. Ограничимся одним примером:
Все вместе эти аспекты складываются в единый мысленный ландшафт, в перспективе которого для говорящего выступает переживаемый им в этот момент акт языковой деятельности; разделять и классифицировать по отдельности различные аспекты этой мысленной среды -- все равно что пытаться описать впечатление от некоего природного ландшафта путем инвентаризации и классификации отдельных составляющих его компонентов, таких, как рельеф местности, почва, растительность, освещение, температура воздуха [4, с. 298].
Заметим, что в этом случае предметом аналогии становится ландшафт как географический термин (Геогр. Часть земной поверхности, для которой характерно определенное сочетание рельефа, климата, почв, растительного и животного мира и т. п. [11]).
И все же, в отличие от приведенных выше терминизированных авторских метафор, Гаспаров (по непонятной нам причине) не решается признать терминологичность этой, столь яркой, убедительной и явно любимой им метафоры, к восприятию которой читатель к тому же хорошо подготовлен. Об этой странности свидетельствует несколько обстоятельств:
* не только самое первое, но и следующее за мотивирующей аналогией и сравнением собственно метафорическое употребление слова дано в кавычках, что -- наряду с двумя другими закавыченными лексемами в том же фрагменте -- свидетельствует об условности номинации: Общим для всех этих частиц является то, что они представляют собой не столько унифицированные строительные «кирпичи» <...> сколько индивидуализированные «предметы», сама фактура которых неотделима от принадлежности их к определенному коммуникативному «ландшафту»... [4, с. 106]; спорадически кавычки появляются и в дальнейшем (см. список сочетаний на с. 12);
• метафора ландшафт, являясь, как было показано, компонентом многих терминологических словосочетаний, не имеет собственной, необходимой термину дефиниции; приближается к определению лишь следующий контекст с перечислением признаков-предикатов: .. .возникающие в представлении говорящих ландшафты коммуникативных пространств, в которые погружаются высказывания, имеют летучеизменчивый, динамичный, дисконтинуальный характер [4, с. 307];
• более того, эта метафора подготавливает недвусмысленно четкое логическое определение базового термина коммуникативное пространство: Это придает процессу осмысливания высказывания разными говорящими отнюдь не основывающуюся на «общественном договоре» уни- формность, но взаимно узнаваемые черты, связанные с укоризненностью для них этого высказывания в сходном духовном ландшафте. Эту мысленно представляемую среду, в которой говорящий субъект ощущает себя всякий раз в процессе языковой деятельности и в которой для него укоренен продукт этой деятельности, я буду называть коммуникативным пространством [4, с. 296]. На таком фоне синтагмы коммуникативный ландшафт и ландшафты коммуникативных пространств воспринимаются как плеонастические.