Еще более, нежели в отношении к разуму, это имеет место в отношении иных способностей человека. Речь идет, прежде всего, о нравственности и «энергии действия». Здесь ключевой проблемой является привнесение государством однообразия в те контексты, которые должны целиком оставаться вне сферы его компетенции. И если государство еще может регламентировать сферу общественного образования (однако только на уровне школы), то общественное воспитание является однозначно неприемлемым.
Перейдем ко второму пункту иерархии - это брак или семья. Этот союз всегда связан с личным чувством и с личной привязанностью. Для него характерна тонкая грань между сохранением самобытности и искренним сближением, попыткой понять другого, восхищением другим. Государство не может регламентировать подобного рода отношения, поскольку любое принуждение губительно для тонкой внутренней жизни. Государство, конечно, интересуют прежде всего последствия брака, а не тонкости чувства. А именно, вопросы имущества и собственности, воспитание детей, прирост населения и проч. В. фон Гумбольдт, однако, указывает, что все эти цели гораздо лучше достигаются в случае естественной любви и продолжительного союза мужчины и женщины, которые никак не регламентируются государством. Брак позволяет при сохранении самобытности и своеобразия мужчины и женщины достичь невиданного разнообразия и взаимного внутреннего обогащения. В. фон Гумбольдт заканчивает свои рассуждения вполне однозначным выводом: «Я думаю, что государство должно не только сделать брачные узы свободнее и шире, но что деятельность его должна быть совершенно отстранена от брака» (С. 37). И еще одно. Интересно, что В. фон Гумбольдт не проводит существенного различия между браком и общественными союзами, между семьей и гражданским обществом. Для него и в первом, и во втором случае действуют сходные тенденции и механизмы. Например, степень разъединенности общества в целом будет проявляться на всех ступенях: и в равнодушии граждан друг к другу, и в холодности супругов, и в отсутствии участия отца в судьбе детей. Это гумбольдтовское положение в полной мере парадоксально. Особенно его парадоксальность высвечивается при попытке аппликации на современную российскую социальную жизнь. Принято считать, что современные россияне открыли для себя после периода великих потрясений ХХ в. (прежде всего эпохи тоталитаризма) все прелести частной жизни. Из этого делается следующий вывод: пока познание и наслаждение этой жизнью не будет для них полностью исчерпано, у них не возникнет решительно никакого интереса к общественной жизни, в частности, к защите общественных интересов. По В. фон Гумбольдту, это полностью непредставимая и немыслимая ситуация. Никоим образом не настаивая на правоте мыслителя, зафиксируем лишь спорность и неоднозначность описанного мнения.
Теперь перейдем, собственно, к общественным союзам. Не основным, но важным моментом здесь является их численность. Это гумбольдтовское наблюдение про численность является особенно важным в горизонте последующего развития западной цивилизации, а именно процессов массовизации ХIХ-ХХ вв. В. фон Гумбольдт настаивает, что малочисленные союзы (быть может, иногда даже тяготеющие к дружбе) в любом случае предпочтительнее союзов больших. Он приводит целый ряд аргументов. Сильнейший, на мой взгляд, аргумент состоит в том, что в обширных союзах человек легко становится орудием. В качестве примера Гумбольдт приводит феномен благотворительности, а именно учреждения для бедных. В этих учреждениях сострадание и милосердие являются зачастую формальными. В. фон Гумбольдт использует здесь метафору «небрежно бросающей милостыню руки». И чем грандиознее и крупнее подобного рода учреждения, тем более формальной и инструментальной становится их деятельность. Небезынтересно, что аналогия между человеком и орудием, человеком и машиной возникает у Гумбольдта всякий раз, когда речь идет о больших группах людей: и в случае разрастания чиновничьего аппарата, и в случае обширного общественного союза. Это замечание Гумбольдта полезно было бы применить к современным глобальным некоммерческим и негосударственным организациям. Еще один общий момент есть между государством и большим негосударственным союзом: и там, и там постепенно суть дела отходит на второй план и остается лишь форма. Деятельность обретает механический характер. Эта метафора машины, механизма как чего-то нечеловеческого является общей для Канта и Гумбольдта. Позднее, в эпоху массовизации, у многих мыслителей эта метафора перерастает в метафору человека-фабрики, человека-завода.
Помимо указанных аргументов, у В. фон Гумбольдта есть еще одно важное соображение насчет численности союзов. Большие союзы приносят меньше пользы. Когда люди объединяются ради частного случая, ради частной определенной цели, это всегда весомее и полезнее, нежели объединение ради более общих случаев и целей. К примеру, борьба с бедностью вообще или за справедливость вообще вряд ли достигнет поставленной цели.
Теперь от численности союзов перейдем к их непосредственным характеристикам. Обратимся к авторской формулировке: «Поэтому люди должны вступать в союзы друг с другом не для того, чтобы терять своеобразность, но чтобы избегать обособленности и исключительности» (С. 39). И второй мотив: «Разнообразие, происходящее от союза многих, есть величайшее благо, даваемое обществом» (С. 23). Таким образом, именно союзы людей друг с другом и обеспечивают второе необходимое условие для достижения высших целей человеческого существования. Речь идет о разнообразии положений. Эти союзы благотворны также тем, что не обладают прямой властью, а следовательно, не могут препятствовать свободе человека. Человек волен заключать, расторгать, видоизменять такие союзы в отличие от ситуации с государственным союзом. Выход из последнего, по словам Гумбольдта, «затруднен до невозможности».
Обратимся напоследок к самому государству и границам его деятельности. Для начала следует упомянуть необычную гипотезу В. фон Гумбольдта о происхождении государства. Он предполагает, что государственный союз (или государство) изначально был общественным союзом, но по мере деградации (Гумбольдт, впрочем, этот термин не использует, но его рассуждения вполне допускают такое словоупотребление) последнего, а именно распространения власти за пределы необходимого и забвения изначальной сути союза, становится государством.
Теперь - об отношении государства и общества. Здесь Гумбольдт категоричен. Государство наносит вред обществу во всех случаях, кроме заботы о безопасности граждан. Попробуем каталогизировать эти вредные влияния:
Дух однообразия. Цитата: «Дух правительства всегда господствует в каждом из подобных учреждений; но как бы ни был мудр и благотворен этот дух, он тем не менее приводит к однообразию» (Там же). В этой мысли исключительно важным является то обстоятельство, что даже мудрость и разумность государственных отправлений не делают их желательными или хотя бы терпимыми. Эта мысль является, пожалуй, прецедентом в новоевропейской интеллектуальной истории, когда ценность индивидуального разнообразия ставится не ниже ценности разума.
Ослабление сил нации. По этому пункту было уже достаточно сказано во фрагменте, описывающем вредное влияние государства на частную жизнь граждан. Однако Гумбольдт возвращается к этому сюжету снова и снова. Он прибегает к интересной аналогии между государством и врачом в духе поговорки: «Что нас не убивает, делает нас сильнее». Сила (сила нации, сила человека) нуждается в препятствиях и в самостоятельном преодолении этих препятствий. Государство же делает «медвежью услугу» человеку и нации, помогая их преодолевать и тем самым ослабляя обоих. Обратимся к блестящей авторской аналогии: «Даже в самом счастливом случае государства, о которых я здесь говорю, слишком часто похожи на врачей, поддерживающих болезненное состояние и отдаляющих смерть. До того времени, пока появились врачи, люди знали только здоровье или смерть» (С. 36).
Ослабление социальных связей. Государство оказывает также негативное влияние на отношения граждан друг с другом. Механизм этого следующий: человек занимает патерналистскую установку, надеясь на помощь, заботу и попечение государства о нем. Симметричного же отношения со стороны государства он ожидает и в отношении своих сограждан. То есть государство должно позаботиться и о них тоже. Это создает, во-первых, искаженный тип отношений - отношения между благодетелем и облагодетельствованным. И, во-вторых, ослабляет нормальные горизонтальные отношения: помощь, участие, содействие. Зачем помогать другому, если это сфера компетенции государства?
Игнорирование меньшинства и отдельного человека. Когда государство заботится о благе, оно исходит из обобщенного представления о последнем - нечто хорошо, значит оно хорошо для всех. Гумбольдт возражает, что, может, и хорошо, но точно не для всех, а для некоторых и вовсе не хорошо. Понятие «общего блага» не несет у Гумбольдта хоть сколько-нибудь позитивного смысла. Он достаточно резко пишет: «…существует множество различных средств для ограничения свободы во имя общего блага» (С. 49). Есть еще и иной момент игнорирования меньшинства. Он связан с формой представительства. Даже в этой форме, восхваляемой И. Кантом, Гумбольдт находит изъян. Дело в том, что воля отдельного лица может быть транслирована только через выборных представителей. Эти последние не могут в силу естественных причин донести волю каждого и доносят лишь волю большинства, что, по мнению мыслителя, является ущербным. Так Гумбольдт остается последовательным сторонником онтологического и этического примата единичного.
Механический характер. Для демонстрации механического характера функционирования государства Гумбольдт выстраивает довольно длинную цепочку взаимосвязанных феноменов. Начинается все с «благих намерений». Изначально государство хочет всего только хорошего. Но добиться этого не удается: «чиновники делают, может быть, иногда и существенные улучшения, но такие, однако, при которых сущность дела не принимается во внимание» (С. 44). В результате получается вред, а не польза. Следовательно, возникают новые сложности, а значит, нужно вводить новые ограничения, а этим кто-то должен заниматься. Растет число чиновников и число ведомств. А свобода подданных тем временем уменьшается, добавляет Гумбольдт. Далее, при таком росте чиновников, ведомств, функций все необходимо тщательнейшим образом контролировать, а значит, пропускать через изрядное количество рук и инстанций. И в результате получается машина.
Последний пункт нуждается в некоей иллюстрации. Возьмем ее из книги К.А. Левинсона «Чиновники в городах Южной Германии ХVI-ХVII вв.: опыт исторической антропологии бюрократии». Описывается немецкий городок Бамберг второй половины XVI в. Чиновников беспокоит сложившаяся в городке ситуация: перекупщики скупают у крестьян урожай и продают его на сторону, создавая тем самым дефицит продовольствия. Чиновники желают покончить с этой ситуацией (благая цель - налицо). Порядок их действий был следующий:
с 1574 по 1593 г. издаются правила торговли, запрещающие перекупку + штрафы за нарушение запретов + контроль за соблюдением штрафов; весь этот период штрафы растут, однако правила никто не соблюдает;
1594 г. - издаются «мандаты», в которых описываются процедуры контроля; помимо этого, появляется еще одно новшество - доли от штрафов отдаются секретным агентам, осуществляющим контроль, и другим чиновникам, но и это не помогает;
1610 г. - разрешение вывозить небольшое количество товара с уплатой пошлины по предварительному разрешению отдельных чиновников;
1620 г. - возможность для чиновников выдавать разрешения на перекупку продовольствия;
1649 г. - разрешение досматривать средства перевозки товаров; несмотря на ужесточение запретов, введение материальной заинтересованности в успешном контроле и поощрение доносов, ограничения не выполняются; одновременно регулирование распространяется на улицы, трактиры, скотные дворы, пристани, гостиницы, дома; множится число злоупотреблений.
Эта замечательная иллюстрация отражает все пункты цепочки В. фон Гумбольдта: благая цель вначале, вредные последствия от «улучшений», новые сложности и ограничения, рост чиновников и ведомств, усиление контроля, уменьшение свободы подданных и проч. Единственный феномен, теоретически не описанный у В. фон Гумбольдта, - это разложение самой бюрократии. Гумбольдт указывает лишь на ее механический характер.
Подведем краткие итоги по В. фон Гумбольдту. Итак, открывается совершенно новое пространство частной и общественной жизни, независимое и неконтролируемое государством. Этому пространству отдается безусловный онтологический и этический приоритет по сравнению с государством. Одновременно это пространство описывается в ориентации на первостепенную ценность разума и образования. Еще раз процитируем Гумбольдта: «Но возможность высшей степени свободы необходимо требует как высшей степени образования и меньшей потребности отдельных людей действовать однообразными, скученными массами, так и большей силы и более разнообразного умственного и нравственного богатства отдельных действующих личностей» (С. 4).
Попробуем теперь подвести предварительные итоги и хотя бы в общих чертах сопоставить позиции И. Канта и В. фон Гумбольдта:
«Свобода мысли» обладает безусловным приоритетом как для И. Канта, так и для В. фон Гумбольдта. Публичное пространство - это прежде всего интеллектуальное пространство, пространство общения разумных образованных людей. Намного сложнее и запутаннее ситуация со «свободой действия». По Канту, переход от «свободы мысли» к «свободе действия» - медленный, эволюционный и может происходить только как преобразование общества «сверху». И. Кант крайне негативно относится к революции. У Гумбольдта несколько иная позиция. Если сформулировать ее кратко, то она будет звучать приблизительно так: революция прекрасна, но эволюция еще лучше. Правда, Гумбольдт формулирует это более мягко: «Если народ, который в полном сознании своих человеческих и гражданских прав разбивает свои оковы, представляет прекрасное и возвышающее душу зрелище, то еще более прекрасное и еще более возвышающее зрелище представляет правитель, сам разбивающий эти оковы, дарующий свободу и делающий это не вследствие личной доброты, но почитающий это исполнением своего первейшего и неукоснительного долга - из уважения к закону» (С. 5). Акцент здесь хотелось бы сделать лишь на формулировке «народ в полном сознании своих… прав», которая указывает на гумбольдтовскую предпосылку рационального действия даже применительно к революции.