Платоновские аллюзии в поздней прозе В. Распутина
Е.Н. Проскурина
Институт филологии СО РАН, Новосибирск
Выявляются художественные пересечения поздней прозы В. Распутина с произведениями А. Платонова. Анализ рассказа В. Распутина «В ту же землю» через призму творчества Платонова показал богатство рецептивного слоя, где слышны отзвуки повести «Котлован», рассказа «Третий сын». Однако главным объектом рецепции оказался роман «Счастливая Москва». Творческий диалог с романом Платонова проводится в рассказе на поэтическом и философском уровнях, хотя поэтика Распутина лишена ключевых для творчества Платонова амбивалентных характеристик. Это различие в способах письма подтверждает принадлежность творчества двух авторов к разным литературным парадигмам: классическому традиционализму у Распутина и неклассической художественности у Платонова.
Ключевые слова: А. Платонов, В. Распутин, творческий диалог, традиционализм, неклассическая художественность.
проза распутин платонов литературный
N. Proskurina
Institute of Philology of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences Novosibirsk, Russian Federation,
Allusions of A. Platonov in the later prose of V. Rasputin
The paper identifies and analyses the art of crossing the late prose of V. Rasputin with the works of A. Platonov. The study of the story by V. Rasputin «The same earth» through the prism of creativity of Platonov showed the richness of the receptive layer, where one can hear echoes of the story «The Pit», the story «The Third son». Creative dialogues with Platonov's prose are held on a poetic and philosophical level. In poetics, the main motives are the motives of the pit, the ravine, and the grave which are of central importance in Platonov's creative work. Philosophically, a community is manifested in ideas about reviving nature of the earth. The basis for both authors is the archetypal concept of the earth as the primary source of life, the guardian, and the parent. However, the main object of the Rasputin's reception was the novel «Happy Moscow». In the image of the «building» youth of the main character, in the strategy of her fate, the echoes of the Chestnova's biography of Moscow are heard. Of resonance is the parallel «a woman - a city» which is the leading one in the poetics of the image of the Platonov's heroine. At the same time, the poetics of Rasputin lacks the ambivalent characteristics which are the key ones in Platonov's creativity. Platonov carefully hides the true meaning of his statements in the density of letters, applies the principle of ambiguous characteristics in the depiction of his artistic world, which gives semantic ambiguity to his texts. Rasputin, on the contrary, carefully writes a meaningful plan of his works, motivating the acts of heroes, puts semantic accents in their images and the images-symbols of a pit, a grave, snow, etc., as if he fears any discrepancies and interpretations different from his author's intention. This difference in the ways of writing confirms that the authors' creativities belong to two different literary paradigms: classical traditionalism in Rasputin and non-classical artistry in Platonov. The analysis proved that one could hardly speak with confidence about the Platonic tradition formed in the literature. It is possible to identify some points of convergence of contemporary authors with Platonov, those that are in different ways consonant with the artistic searches of each of them. One of such these cases is the work of V. Rasputin.
Keywords: A. Platonov, V. Rasputin, creative dialogue, traditionalism, non-classical artistry.
На страницах книги воспоминаний Ю. Нагибина «По пути в бессмертие», посвященных А. Платонову, есть умозаключение автора: «Г лубока в русском поле платоновская борозда» [Нагибин, 2004]. В виду несомненно имеется поле отечественной словесности. Однако вряд ли возможно с уверенностью говорить о сформировавшейся в литературе платоновской традиции. Можно определить лишь некоторые точки сближения современных прозаиков с Платоновым в тех аспектах, которые по-разному созвучны с художественными поисками каждого из них. Оригинальность своего художественного языка осознавал и сам писатель, как-то сказавший в одной из бесед тому же Ю. Нагибину: «Мне нельзя подражать. Как стал на меня похожим, так и сгинул» [Там же]. В разнообразии критических рецепций личности и творчества Платонова убеждают заметки современных художников слова, собранные в третьем и четвертом выпусках серийного сборника «“Страна философов” Андрея Платонова: Проблемы творчества». Приведем лишь несколько названий статей: «Андрей Платонов - пограничный писатель» (А. Цветков), «Другой» (Л. Кочетков), «Гул жизни» (А. Иванов), «Счастье и страдание» (В. Березин) [«Страна философов»..., 1999, с. 373-438]; «Свет печальный и добрый» (В. Распутин), «После Платонова» (О. Павлов), «Мастер всеобщей жизни» (В. Смирнов) [«Страна философов»., 2000, с. 7-116]. Художественный мир Платонова уже в этих немногих материалах представлен в разнообразии историко-литературных, философских, этических, эстетических рефлексий1. Перефразируя высказывание Ю. Нагибина, можно сказать, что в пространстве русской литературы «платоновская борозда» не столько «глубока», сколько широка - насколько объемен сам художественный мир Платонова, с его главным философским вопросом о началах бытия.
В означенном кругу особое место принадлежит писателям-традиционалистам, воспринявшим платоновскую художественность не столько на уровне прямой преемственности, сколько в плане напряженности мысли, продолжения духовной традиции, составившей глубинную основу творчества Платонова. Но и здесь нельзя не отметить одно принципиальное отличие: если духовная доминанта в прозе современных традиционалистов достаточно отчетлива , то в творчестве А. Платонова она, скорее, чувствуется, чем манифестируется, поскольку скрыта во внутренних слоях поэтики сюжета его произведений (см., например: [Проскурина, 2О16]).
Из всех представителей названного литературного ряда наибольшей проникновенностью отличается, на наш взгляд, позиция В. Распутина, увидевшего в качестве главной темы творчества Платонова «скорбь по миру и человеку» [Распутин, 2000, с. 7] - то, что было близко его собственному авторскому зрению, начиная с самых ранних произведений. Однако рассматривать советский период распутинского творчества под знаком влияния платоновской прозы все-таки некорректно, поскольку в это время он еще не был знаком с главными произведениями Платонова. Можно говорить лишь о типологических схождениях как свидетельстве «параллельного существования» обоих писателей в едином культурном пространстве, где перекликаются сакральные миры романа «Чевенгур» или пьесы «Голос отца» и «Прощания с Матерой» Подробный анализ писательских рефлексий см.: [Рыбальченко, 2012]. См. подробно, напр., материалы монографии [Русский традиционализм, 2016]. На уровне мотивных перекличек исследует данные соответствия Н. П. Хрящева, используя типологический подход (см..: [Хрящева, 2012; 2016])..
В поздней прозе Распутина самым «платоновским» произведением является, на наш взгляд, рассказ «В ту же землю» (1995). Творческий диалог с Платоновым усматривается в нем и на философском, и на поэтическом уровнях. Первая же пейзажная зарисовка, где центральным образом выведен окружающий окраину города овраг с глинистыми проплешинами и редкой сохранившейся зеленью, отсылает ко множествам оврагов в произведениях Платонова, в частности, к началу повести «Котлован», также открывающейся изображением городской окраины с единственным растущим деревом на глинистом бугре и оврагом, в котором герой повести Вощев находит свое первое ночное пристанище. Еще отчетливее диалог с платоновской повестью маркируется мотивом котлована - центром большой городской стройки, который назван Распутиным «огромной каменной утробой», что является окказиональной метафорой Платонова. Однако у Распутина нет платоновской амбивалентности в изображении котлована: заброшенная «великая стройка», начатая на «ленских просторах» и переместившаяся в город, оказалась местом вымирания исконных жителей, которым некуда деться. Но ситуация в «городе будущего» оказалась еще хуже:
Город постепенно приобретал другую славу. На дешевой электроэнергии выплавляли на самом крупном в мире заводе алюминий, на самом крупном в мире лесокомплексе варили целлюлозу. От фтора на десятки и сотни верст вокруг чахли леса, от метилмеркаптана забивали в квартирах форточки, законопачивали щели и все равно заходились в удушливом кашле. Через двадцать лет после того, как гидростанция дала ток, город превратился в один из самых опасных для здоровья. Строили город будущего, а выстроили медленно действующую газовую камеру под открытым небом (с. 251) Текст рассказа цитируется по изданию [Распутин, 2007]. Страницы указаны в круглых скобках после цитаты. Курсив наш..
Так «могильная» семантика платоновского мотива получает реализацию в тексте Распутина, тогда как образ котлована-утробы остается без развития, выполняя функцию интертекстуального маркера. Обыгран он будет писателем в автобиографической новелле «На родине»:
Нижний склад подобен котловану при строительстве гидростанции: там и там нет, кажется, никакого порядка и смысла в размахе, с каким мечется дерево и бетон в чудовищные утробы. Но там и там из столпотворения и неразберихи происходят, в конце концов, порядок и насыщение. Вот и здесь наполненная доверху утроба однажды успокоилась и залегла, оставив недоедки... <...> ...До нутряного достигает взгляд, но нет в нашем мозгу фокуса увиденному, и не собирается оно в образ. Я сижу на отбитом в сторонку одиноком бревешке... белом как кость. <...> И нет от нее ни тепла, ни хлада. Только кладбищенский озноб. <...> Здесь по сотворенному было второе сотворение мира. <...> Я снова обвожу глазами весь огромный котлован, где кипела, кипела и выкипела вся работа. И думаю: лунный пейзаж. Заронятся ли здесь когда-нибудь семена, закроется ли эта рана? <...> После того, что было, разве удалось бы избежать того, что стало? [Распутин, 2007, с. 291-293].
Однако платоновской двойной семантики смерти-воскресения нет и в этом фрагменте. Утроба котлована, заполненная мертвым «деревом и бетоном», остается нерождающей.
Сюжет воспоминания «строительной» юности героини Распутина также инкрустирован платоновскими деталями, на этот раз отсылающими к роману «Счастливая Москва». В изображении юной Пашуты, в стратегии ее судьбы видны переклички с образом Москвы Честновой:
Годы и годы она крутилась в счастливой карусели работы, дружеских сходок, походов, розыгрышей, в ушах постоянно стоял шум подъема и веселья, сердце билось возбужденно, захватываясь общим могучим ритмом, и, по-деревенски замкнутая, она раскрылась, разговорилась, научилась смотреть смело и отвечать дерзко (с. 250).
Фрагмент буквально перенасыщен мотивами из начальных глав романа, посвященных строительству «новой Москвы». Это мотивы шума жизни, энтузиаст- ского труда, дружбы, воздуха, могучего биенья сердца. Вот лишь некоторые характеристики Москвы Честновой: «Я люблю ветер в воздухе и еще разное кое- что» [Платонов, 1999, с. 12]; «Вечером. пришла Москва, счастливая по виду, как постоянно, и с прежним громким сердцем» [Там же, с. 16]; «Москва Честнова. молча улыбалась от радости видеть своих товарищей и слышать музыку, возбуждающую ее жизнь на исполнение высшей судьбы» [Там же, с. 34].
Перекличку с Платоновым можно выявить и в описании внешности героини Распутина. Так, в образе Москвы Честновой акцентированно выделены большое здоровое тело; большие, «годные для смелой деятельности» руки; большая грудь, где «ровно, упруго и верно» бьется «громкое сердце»; загорелые щеки, блестящие счастьем глаза. Эти характеристики складываются в символический образ «счастливой и свободной советской женщины». Изобразительность Распутина также акцентирует не столько классическую красоту, сколько здоровую привлекательность его героини:
Она никогда не была красавицей, но была добра, расположена к людям, и эта доброта вобрала в себя и обрисовала все черты лица, делая его привлекательным. И в возраст вошла - была миловидна с блеском больших карих глаз и со спадающими на высокий лоб завитками волос, с чувственно оттопыривающейся нижней губой. Трудно поверить, что еще десять лет назад тело ее оставалось без всяких упражнений и диет подобранным и чутким (с. 247).
Даже такая деталь, как «чуткость» тела Пашуты, перекликается с телесной отзывчивостью Москвы Честновой. Как и героиня Платонова, юная Пашута изображена центром персонажного мира в «строительном» сюжете Распутина:
...она знала здесь всех, и все знали ее. Разве бы удалось в то время кому-то миновать котлован, эту огромную каменную утробу, где все гремело, светилось, кипело и кружилось? И разве, пройдя котлован, можно было миновать столовую на левом берегу при въезде в него? Столовая работала круглосуточно - и весь котлован, сотни и тысячи людей, кормился там Неоднократная повторяемость образа котлована усиливает связь сюжета рассказа с повестью Платонова.. Плыли и плыли они с подносами мимо раздачи, голодные, веселые, нетерпеливые, и только и слышалось: «Паша, подгоняй своих девочек, пусть не заглядываются!», «Паша, разберись, почему у вас двойная порция входит в одну тарелку», «Паша, - громче всех кричал кто-нибудь один. Значит, как договорились, да?!» Она успевала метаться по кухне, успевала отвечать и распоряжаться этой огромной алчущей волной так, что та вовремя откатывалась, чтобы через четыре-пять часов накатить снова. Когда перекрывали Ангару и в проран летели бетонные кубы с надписями, должными увековечить это событие, на одном из кубов голубой краской, под цвет ангарской воды, было выведено ее имя. Выводил кто-то один (она знала кто), но как бы по общему мнению (с. 249-250).
И подобно героине Платонова, Пашута также неожиданно и стремительно выпадает из жизненного вихря: «Но, порывисто вознесшись в общем вихревом потоке, она, как только он начал спадать, почувствовала это и остыла вместе с ним» (с. 250). Обратное движение ее рабочей биографии: от заведующей столовой к посудомойке - коррелирует с «падением» Москвы Честновой из парашютисток в работницы метрополитена. И в том и в другом произведении судьба оказывается безжалостной к своим героиням: Москва из советской красавицы превращается в одноногую «психичку», увечье Пашуты маркировано ее бездетностью как Божьей карой за аборт. К этому добавляется перемена во внешности героини: «Сейчас ее можно принять за сильно пьющую, опустившуюся, потерявшую себя» (с. 247).
Резонансна в рассказе Распутина и параллель женщина - город, ведущая в поэтике образа героини Платонова. В начале «Счастливой Москвы» «ясная восходящая жизнь Москвы Честновой» [Платонов, 1999, с. 10] становится метафорой строящейся новой Москвы:
Древний город шумел и озарялся светом, как новостройка, иногда смех и голос прохожего человека доносился с улицы сюда в клуб, и Честновой Москве хотелось выйти и пригласить ужинать всех: все равно социализм настает! Ей было по временам так хорошо, что она желала покинуть как- нибудь самое себя, свое тело в платье, и стать другим человеком - женой Гунькина, Самбикиным, вневойсковиком, Сарториусом, колхозницей на Украине... [Платонов, 1999, с. 37]