Во-вторых, это внимание к научному сообществу как объекту исследования. Изучая сообщества Кембриджа, Оксфорда и Лондона, Алексей Алексеевич видел в них, как в зеркале, отражение академической жизни СССР, а позже России. Внимание к схожести на первый взгляд несхожего всегда было отличительной чертой научного стиля ученого. В книге немного сравнений британского научного сообщества с другими, хотя и они встречаются. Так, в последней главе о прикладных исследованиях А.А. Никишенков цитирует воззвание индийского этнографа С. Сабервала к "коллегам из других освободившихся стран: "Недостаточно указать западным антропологам на их этноцентризм: от этого толку мало. Наша главная задача - создать наши собственные академические центры"" (Никишенков 1986: 197).
Гораздо более показателен пример аргументации А.А. Никишенкова, когда, критикуя высокую степень абстрактности научных построений А.Р. Редклифф-Брауна, он приводит цитату В.И. Ленина о ценности индивидуального и отдельного: "Прекрасная формула: "Не только абстрактно всеобщее, но всеобщее такое, которое воплощает в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного" (все богатство особого и отдельного!)!!" (Никишенков 1986: 77). Положение одного из видных теоретиков марксизма и тенденция этого направления к объективности и научности противопоставляются западной антропологии, которая всегда была ориентирована на социально второстепенные формы, описание частного. Но в рамках данной ситуации все переворачивается с ног на голову: идеолог марксизма выступает сторонником учета индивидуального в противовес антропологам, стремящимся к излишней схематизации. Именно такие ситуации, разбивающие стереотипы, выявляющие общие тенденции в несхожих воззрениях, были важны для научного анализа и, пожалуй, мировоззрения Алексея Алексеевича.
В-третьих, это интерес к окраинам цивилизованного мира: к Русскому Северу и Сибири, а также к Океании. Особое внимание уделялось ученым австралийским аборигенам как своеобразному эталону "традиционного общества". Доля дисциплин, посвященных проблемам "первобытных" обществ, была велика. Согласно отчету об учебной работе за 1978/1979 учебный год, на кафедре читалось три обязательных курса: "История хозяйства и материальной культуры в первобытном и раннеклассовом обществе" (Г.Е. Марков), "История социальной организации в доклассовом обществе" (К.И. Козлова) и "История религии в доклассовом обществе" (Л.П. Лашук). Более того, в рамках этих курсов у этнографов была возможность применять различные теоретические подходы, в то время как учебные дисциплины, касающиеся современности, были более эмпирическими. Не случайно именно к тематике, связанной с теорией, у А.А. Никишенкова появился особенный интерес (Архив кафедры этнологии).
Словосочетание "традиционное общество" являлось уже тогда (да и значительно раньше) одним из широко распространенных в этнографии (социальной антропологии) вечно неправильных концептов. Многие современные ученые сейчас, в начале XXI в., говорят о том, что понятие "традиционное общество" устарело и должно быть исключено из научного лексикона. Однако именно такую мысль высказал в 1927 г. (sic!) П.Ф. Преображенский. Он писал: "...термины "бескультурный", "дикий", "первобытный" как бы потеряли свою прежнюю значимость.", "рухнуло прежнее представление о принципиальном контрасте между "природными народами" (Naturvolk) <.> и "культурными народами" (Kulturvolk)". Впрочем, через несколько строк он замечал: ".еще не придумано достаточно ясного и убедительного термина для замены этой устаревшей и условной терминологии" (Преображенский 1928: 79-80).
Для Алексея Алексеевича первобытность никогда не была "бескультурной" или "примитивной". Она была "доклассовой", "догосударственной", "бесписьменной". Ученый видел ее не как "недоразвитое общество", а как альтернативу нашей цивилизации. В выступлении по случаю 70-летия кафедры Никишенков так сформулировал свое мнение: " слово "дикарь" использую в кавычках, это в хорошем смысле слова, в таком смысле, в котором о дикарях писал Жан Жак Руссо" (Никишенков 2016: 9). В монографии, созданной на основе диссертации, есть такой пример: ".один индиец, посетивший Лондон, в центре города почистил свою обувь. Чистильщик, сделав свое дело, поинтересовался: "Вы из какой страны, сэр?" И, узнав, что клиент из Индии, спросил: "Ну, а что Вы скажете о нашем правлении там?"" (Никишенков 1986: 44).
История такого типа называется в дзен-буддизме "коан". В ней черное объявляется белым, белое черным, и в результате слома культурных шаблонов человек обретает новое знание. В примере из книги состоятельный, образованный индиец должен олицетворять "колонию", "восток", по сути дела, все то, что считалось "бесписьменной" и "первобытной" культурой. Западное же общество - образованное, научное, рациональное и поэтому богатое, - напротив, представляет бедный, малообразованный лондонский чистильщик обуви. Вновь все стереотипы оказываются перевернутыми с ног на голову. За фигурой индийца мы видим века индийской философии, спокойствие и разумность, за чистильщиком ботинок - еще не сложившиеся устои общества "Великой трансформации". Пожалуй, этот пример очень четко характеризует то, как видел дихотомию "традиционное"/"индустриальное" общество А.А. Никишенков.
Подводя итог размышлениям о научном стиле ученого хочется отметить, что, изучая британский функционализм, он пользовался современной ему литературой. В частности, среди цитируемых им работ есть книга А. Кьюпера "Антропологи и антропология. Британская школа. 1922-1972", вышедшая в 1978 г. Эта работа представляет английский вариант интерпретативного поворота. А. Кьюпер раскрывает различные течения антропологической мысли через личности авторов этих идей. Можно и об Алексее Алексеевиче сказать, что, читая литературу 1970-1980-х годов, он проникся идеями интерпретативной антропологии, взял на вооружение ее приемы, разрушающие стереотипные представления, и начал смотреть на окружавшее его научное сообщество, как на поле.
"Роман" с полем
Как уже говорилось выше, работая под руководством Г.Г. Громова, А.А. Никишенков в 1970-е годы регулярно ездил на Русский Север. В 1979-1980 гг. он работал заместителем секретаря приемной комиссии МГУ, а возглавлял ее Н.С. Борисов. На это время полевые выезды пришлось прекратить. Однако в 1981 г., пройдя эту, по его собственным словам, "процедуру инициации", он вновь возвращается к полевым исследованиям. На этот раз Алексей Алексеевич едет в Сибирь. Он организует "Забайкальскую этнографическую экспедицию", работавшую с 1981 по 1983 гг. Основным методом исследования для участников экспедиции стал социологический опрос. Идея социологизации, квантификации этнографических методов была очень популярна в 1970-е годы (Пименов 1967: 12; Туторский 2010). Выражая эту тенденцию на современном научном жаргоне, можно говорить о "социологическом повороте" в советской этнографии в 1970-1980-х годах.
Для опросов была составлена анкета из 75 вопросов, а также карточки семей и карточки населенных пунктов, которые заполнялись в сельсовете на основании данных похозяйственных книг. Вопросы были разделены на 4 раздела: 1) трудовая деятельность, 2) образование, 3) семья и семейный быт и 4) культурный досуг. Анкета включала в себя проверочные вопросы, в частности вопрос о реакции на брак с представителем другой национальности повторялся дважды в разных формулировках.
Однако гораздо больше о методике полевой работы исследователя может рассказать "Программа-вопросник", которая предлагалась для дополнительной беседы с информантом. В ней выделялось 4 методологических принципа проведения исследования: 1) "<...> опрос населения представляет собой всего лишь одну из научных процедур, наряду с изучением архивных и других документальных источников"; 2) "<...> исследователь имеет дело не с самим объектом, а с его субъективным отражением в сознании информатора, причем это отражение имеет сложную природу - с одной стороны - это представления информатора о некой обобщенной картине традиционного образа жизни (старинный быт), с другой стороны - это его воспоминания о реальных жизненных событиях его личной биографии."; 3) "Задача этнографа заключается в том, чтобы ориентировать информатора не только на отображение "идеальной" картины "старого быта вообще", но и на воспоминания о конкретных событиях, процессах, ситуациях, очевидцем и участником которых он был сам"; 4) "Для достижения этих задач при опросе рекомендуется постоянно выдерживать особую тактику беседы, <...> чтобы основой рассказа информатора стала его личная автобиография". И в последнем абзаце раздела говорится: "Предлагаемый вопросник служит лишь памяткой для ведения беседы. Не рекомендуется читать вопросы с листа и жестко следовать их порядку. Нужно подходить к беседе творчески, учитывая окружающую обстановку" (Личный архив 3: 2-4).
Далее следовало 25 вопросов, разбитых на те же четыре блока, что и вопросы анкеты. К каждому вопросу прилагалось объемное пояснение о том, что надо выяснить. Например, ""Откуда Вы родом?" Выяснить: Старое название местности и ее местонахождение по современному адм. делению; название рода (наводящие понятия: "уг", "эсэгэ", "яса" или "яхан", "халаа", "уе", "обог"), к которому принадлежали предки по мужской линии; соотношение различных генеалогических подразделений; соотношение генеалогического рода с административным (воспоминания о названиях административных родов, их территории, родовом управлении)" (Личный архив 3: 5). В этом вопросе, очевидно, проявляются две грани Никишенкова-исследовате- ля. С одной стороны, это полевик и знаток местных понятий. С другой - теоретик, владеющий современной терминологией: вопрос о соотношении генеалогических и административных родов напрямую отсылает нас к книге "Нуэры" Э. Эванс-Причарда, в начале 1980-х годов еще не переведенной на русский язык.
Однако результаты "Забайкальской этнографической экспедиции" остались необработанными. Возможно, еще через пару десятков лет они станут уникальным историческим источником, но источником этнографическим они не стали. Вероятно, в этих экспедициях произошло изменение представлений о поле у Алексея Алексеевича. Как рассказал в своих воспоминаниях Н.С. Борисов - заместитель начальника трех экспедиций, "Алексей Алексеевич советовал перед уходом на опрос: "Только не давайте никому Ваш московский адрес"". Однако, как это часто бывает в драматургии ритуалов, вождь должен нарушить табу, соблюдаемое всем племенем: адрес Никишенкова был открыт знакомым из Бурятии, а основным "полем" Алексея Алексеевича стала его собственная жизнь и его семья.
Еще в годы учебы он женился на своей однокурснице Долгор Дамдиновне Дамдиновой. Она была буряткой по национальности и происходила из рода Бодонгууд. Н.С. Борисов вспоминал сказанные в шутку слова Алексея Алексеевича, что неподалеку от Иркутска пасется его личное стадо баранов, поскольку, взяв в жены Долгор, он получил и определенное приданое. Супруги жили в Москве, но регулярно ездили в гости к родственникам в Бурятию, а также принимали родственников у себя. После прохождения через различные жизненные ситуации вместе со своей семьей (как с женой и сыном, так и с дальними родственниками) ученый по-другому понимал значение слов культура, традиция, этикет. В 2006 г. Долгор умерла после долгой болезни. В 2008 г. Алексей Алексеевич женился на ее младшей сестре Дариме Дашиевне Цынгеевой, которая помогала ему и поддерживала его после смерти Долгор.
И здесь мы подходим к очень важному рубежу - когда меняется точка зрения, а одновременно с ней меняется и предмет исследования. А.А. Никишенков остался предан "пути поля", как он сам его называл, однако он перестал ездить в кафедральные экспедиции-практики. О них Алексей Алексеевич шутливо отзывался: "Это называется словами - "Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят"". Он добродушно улыбался мне, когда я рассказывал ему про результаты первых поездок на Русский Север, но не высказывал скепсиса. Он говорил, что надо ездить в поле и "найти свою манеру писать о своем поле".
Манера самого А.А. Никишенкова говорить о поле ярче всего проявлялась в беседах в узком кругу на лестничной площадке пятого этажа в здании первого корпуса гуманитарных факультетов, а затем в кабинете Алексея Алексеевича в новом Шуваловском корпусе. Именно там, "закутавшись в клубы дыма", он рассуждал о том, что родство - это и ограничение, и новые возможности, а этикет - это и запреты, и свободное творчество. Он рассказывал про поездки по Бурятии: "Если не знать, как правильно просить, то и за деньги не договоришься с машиной, а если знать, как правильно просить, то тебя и бесплатно отвезут... Но потом все же надо что-то подарить... Хотя бы те же самые деньги. Но тоже вежливо. И тогда человек будет рад и станет другом". В нескольких фразах заключены глобальные проблемы современной этнографии: где заканчивается поле и начинается дружба, и имеет ли "поле без дружбы" право на существование; что такое свобода и несвобода в традиционной культуре; кому об этом всем можно рассказывать. Однозначных ответов на них нет. Каждый исследователь решает их сам.
Знание этикета, умение пользоваться им, нахождение в рамках заданной степени свободы - все это можно отнести к тем проблемам, над которыми размышлял в 2000-е годы Алексей Алексеевич. Однако он очень четко разделял разные "уровни знания" и разные дискурсы. Им было напечатано несколько солидных работ по этикету и соционормативным практикам (Никишенков 1999, 2003; Аносов, Никишенков 2001; Никишенков и др. 2010). Этой сфере его интересов посвящена подробная статья В.В. Карлова "Нормативная практика и культура общения народов России и СНГ в трудах А.А. Никишенкова" (Карлов 2016). Как пишет В.В. Карлов, А.А. Ни- кишенков сделал множество очень глубоких наблюдений. Например, что "природа следования правилам этикета иррациональна и не предполагает рациональную рефлексию об их смысле" или о "месте этикета в этнической культуре и о самом понятии "этническая культура"" (Карлов 2016: 59). Однако все они относятся к историко-этнографическим материалам и не связаны с его полем.