Критики, в свое время писавшие о рассказе «Октава», отметили «несомненную печать дарования» автора, сумевшего «соединить знание изображаемой среды и художественную обработку сюжета» [12, с. 174], но указали при этом на явную идеализацию деревни, с чем можно и поспорить. У Скитальца действительно часто люди из народа рисуются как существа, обладающие невероятной силой, но при этом сохраняющие едва ли не младенческое восприятие действительности. Вполне возможно, что в воображении Скитальца именно таким рисовался облик русского человека, не осознающего свою мощь, свои дремлющие в неведении силы. И именно контраст между фигурой и глазами и воплощает то символическое звучание народных образов, к которому очевидно стремился Скиталец. Думается, что применительно к его раннему творчеству речь должна идти не об идеализации, а о символизации образов. В этом направлении размышлял и А. Блок, когда так прокомментировал один из эпизодов в повести «Огарки»: «Я думаю, что те страницы повести Скитальца, где огарки издали слушают какую-то “прорезающую” музыку в городском саду, <...>, где спит на волжской отмели голый человек с узловатыми руками, громадной песенной силой в груди и с голодной и нищей душой, спит, как “странное исчадие Волги”, -- думаю, что эти страницы представляют литературную находку» [2, с. 111]. Обратим внимание, что «голый человек» в глазах поэта приобретает гиперболизированные, символические черты, которые будят в душе томительно-знакомые чувства. Поэт обнаруживает в героях нечто, близкое ему и читателям начала ХХ в., и делает вывод, что по прочтении душа «тронется, как ледоходная река, какою-то нежной, звенящей, как льдины, музыкой» [Там же].
Стоит заметить, что портреты представителей народной среды у Скитальца не укладываются в канон доброго молодца, как он завещан русским фольклором. Так, предельную степень некрасивости воплощает герой рассказа «Квазимодо». Причем если непривлекательность указанных ранее персонажей художника компенсировалась их талантом, то у этого героя за душой ничего нет: он зол, угрюм, нелюдим. Это был «сутулый, неуклюжий» человек, он «имел рыжие волосы, грубый голос, смотрел, как волк, исподлобья, а его громадный, длинный нос и широкий, лягушачий рот с толстыми губами и кривыми желтыми клыками внушали невольный страх и отвращение» [4, с. 86]. Это страшилище обычный трудяга. Он примечателен только своим почти уродством, но и он человек, и он хочет быть любимым. На этом построен сюжет рассказа.
Даже получив в жены милую девушку, он мучает ее, требуя любви. И именно несоответствие внешности и душевного состояния закладывает основу для будущей трагической развязки. Кузьма решает покончить с собой: его душа, заключенная в уродливом теле, ждет от мира того, чего мир не может ему дать. И его бунт, выражающийся в грубом обращения с женой и даже маленькой дочерью, не приводит ни к чему. Ему легче уничтожить себя, чем принять себя таким, каков он есть.
О внешности Кузьмы мы узнаем из сообщения его знакомых, а уже потом его подлинность подтверждается самим рассказчиком, поневоле оказавшимся на свадьбе Кузьмы и увидевшим, что тот «уже был чем-то недоволен и по временам, как волк, щелкал своими желтыми клыками» [4, с. 90]. Очень важно, что вновь возникает сравнение с волком, которое теперь делает именно рассказчик, являющийся писателем, т е. человеком наблюдательным. Таким образом, общее мнение и его впечатление совпали. Нам явлен портрет-описание. Но окружающие обращают внимание только на уродливость Кузьмы, а рассказчик показывает озлобленность и остервенение, скрывающиеся за уродством. О душевных муках Кузьмы мы узнаем из его действий: пьянства, скандалов, избиения жены. Но портрет как бы предсказывает трагический конец этого отверженного: он кончает с собой, так и не вытребовав у мира снисхождения и любви. При этом примечательно, что повествователь способен «домыслить» то, чего «не зрят равнодушные очи» [3, т 6, с. 134]. Он именно в контрасте между внешностью и жаждой человечности видит причину рокового решения в то время, как соседи думают, что Кузьма повесился потому, что проигрался. Описание внешности героя дано объективно, об эмоциях автора мы не узнаем. Но именно благодаря портретной характеристике внешний конфликт переводится во внутренний, а на него и нацеливал читателей автор, давший рассказу название, восходящее к имени героя знаменитого романа В. Гюго.
Рассказ «Миньона» построен исключительно на портретах-впечатлениях. Скиталец представляет своих героев так: «один был очень высокого роста, в высоких сапогах, в папахе и черкесской бурке; в этом костюме он казался громадным, выделяясь из толпы» [4, с. 75], его же друг «был маленький, кругленький, с коротенькими ручками и ножками и круглым улыбающимся лицом» [Там же]. Здесь мы видим минимум портретных характеристик, а основное внимание уделено жестам: Федот «медленно, с бессознательной важностью шагал <...>» [Там же], а Пьеро «беспечно заложил коротенькие ручки в карманы брюк» [Там же]. Указание на жесты призвано убедить читателя в романтическом характере Федота (тот действительно грезит о прекрасной Миньоне) и каверзном, вредном характере Пьеро, стремящегося разрушить иллюзорный мир товарища. Больше мы ничего об этих людях не узнаем. Да это и неважно, так как финал рассказа не проясняет случившегося: действительно ли девушка обманывала Федота или Пьеро нарочно всю ситуацию представил именно таким образом из вредности, из желания насолить ближнему, чтобы, заложив руки в карманы, иметь возможность, обращаясь к товарищу, самодовольно произнести: «Дубина ты, дубина, балда ты стоеросовая!» [4, с. 85].
То же самое относится к портретам-впечатлениям из рассказа «Несчастье». Вначале автор об антрепренере городского театра и директоре цирка обмолвился такой фразой: «Оба они были маленькие, щупленькие, бледнолицые, дряблые, с тонкими руками и ногами и безобразно отвисшими животами», т е. дается суммарный портрет, делающий их почти неразличимыми, тем более что «у обоих на маковке просвечивали лысинки» [4, с. 92]. Далее внимание переключается на мимику и жесты этих людей: «При разговоре мускулы их лиц нервно передергивались. Физическая дряблость и нервная расшатанность, казалось, нарочно были соединены в них для показания вырождения человеческого рода». И хотя далее прорисовываются портретные детали, которые могли бы их индивидуализировать: «У антрепренера было круглое личико, заплывшее бледным жиром, гладко выбритое, кругленькое брюшко с красовавшейся на нем толстой цепью, и коротенькие ножки, которые он то и дело закладывал одна за другую, покачивая носком сапога. У директора цирка было лакейское лицо с оттенком шельмоватости и вместе ограниченности, с узким лбом и беспокойно бегающими бесцветными глазками. Лицо его было увядшее, желтое, нервное и желчное» [Там же], -- ясно, что оба они думают только о прибыли, о том, чтобы кого-то обвести вокруг пальца, обхитрить.
Сниженная характеристика этих «пигмеев» нужна Скитальцу для того, чтобы оттенить грандиозную силу «молодого гиганта», который был «роста не ниже сажени, страшно широкоплечий и даже с наклонностью к толщине», обладателя «громадных ручищ» и «рыжей львиной гривы» [4, с. 93]. Трагикомическая ситуация, положенная в основу конфликта, заключается в том, что гиганту негде применить свою силу, а пигмеи эксплуатируют ее и пытаются на нем заработать. Директор цирка приглашает его для борьбы с знаменитым атлетом, но не объясняет правил боя, из-за чего возникает конфуз: великан просто опрокидывает через голову г-на Грабса. В результате исполин так и остается ни с чем, ему заплатили копейки. И вновь возникают прежние детали: «на нем было короткое истасканное и дырявое пальто <...>, и обтрепанные брюки, из-под которых высовывались исполинские сапоги, совершенно изношенные, без галош, так что видны были громадные голые пальцы его нечеловеческих ног» [Там же]. Так и остается он, выгнанный из цирка и не получивший положенных денег, в «рваном костюме и сапогах с выглядывавшими пальцами» [Там же, с. 98]. Поединок «пигмеев» и «гиганта» закончился его поражением. То, что должно приносить удачу: обладание невероятной физической силой, -- оборачивается несчастьем. По сути, нам явлен парадокс. И этот парадокс раскрыт через портрет. Но гигант не утратил своего величия. И если в первых эпизодах Скиталец упомянул о чем-то королевском, что проскальзывало в облике этого самородка, то завершает он рассказ словами: «.великан печально опустил на громадную грудь красивую голову, украшенную причудливыми, роскошными кудрями» [Там же].
Заключение
В итоге образ этого печального великана начинает для читателя ассоциироваться с русским народом, обладающим невероятной силой, но не знающим, где и как ее применить. А торжествуют в этом мире писклявые «к-кар-рака-тицы» во «фраках и чулках с длинными хлыстами» [4, с. 98, 97], жаждущие подчинить себе неспособных предвидеть последствий применения своей силы гигантов. Как мы можем убедиться, писатель использует и стилистический контраст при обрисовке портретов своих персонажей: возвышенно-романтическая лексика применяется по отношению к «великану», а на антрепренера и директора обрушивается сила авторской сатиры.
Анализ ранних произведений Скитальца выявил, что портрет является основным приемом, с помощью которого автор оформляет конфликт и обрисовывает характеры персонажей, раскрывает их психологию. Тип портрета зависит от того, какую автор преследует цель. Если задача состоит в том, чтобы раскрыть внутренний мир героя, то используется психологический портрет, часто читателю предлагается взглянуть на героя в разное время, в разных ракурсах. Тогда можно говорить о психологических портретах-сравнениях. Если надо всего лишь зафиксировать облик героя, то дается портрет-описание. А портрет-впечатление нужен художнику тогда, когда он хочет сосредоточить внимание читателя на сходстве или различии персонажей. Это нужно ему, чтобы выстроить сюжет или домыслить внутреннюю жизнь человека. И здесь он имеет право на ошибку: герой может оказаться совсем не таким, каким поначалу привиделся автору. В исключительных же случаях портрет становится указанием на символический смысл произведения. От него тянутся нити к пониманию Скитальцем сущности искусства или трактовке им русского национального характера.
Библиографический список
Источники
1. Архив М. Горького. М.: Гослитиздат, 1959. Т. VII. 382 с.
2. Блок А. А. О реалистах // А. А. Блок. Собр. соч.: в 8 т. М.; Л.: Гослитиздат, 1962. Т. 5. С. 99-129.
3. Гоголь Н. В. Мертвые души // Полн. собр. соч. М.: Акад. наук СССР. 1940. Т. 6. 920 с.
4. Скиталец. Светлые лучи любви. Повести. Рассказы. Воспоминания. К 120-летию со дня рождения писателя. М.: Правда, 1989. 632 с.
5. Чехов А. П. Письмо А.М. Горькому от 24 июля 1901 г. // А. П. Чехов о литературе. М.: ГИХЛ, 1955. С. 234.
Литература
6. Дмитриевская Л. Н. Пейзаж и портрет: проблема определения и литературного анализа (пейзаж и портрет в творчестве З.Н. Гиппиус). М.: Литера, 2005. 135 с.
7. Дровалева Н.А. Портрет как предмет изображения в отдельных прижизненных изданиях романа В.Я. Брюсова «Огненный ангел» (литература и книжная графика) // Новый филологический вестник. 2017. № 2 (41). С. 110-118.
8. Есин А. Б. Принципы и приемы анализа литературного произведения. М.: Флинта, Наука, 2005. 244 с.
9. Королькова Л. И. Творческий путь С. Г. Скитальца: дис. ... канд. филол. наук. Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1964. 402 с
10. Кошечкин С. О Скитальце, его жизни и книгах // Скиталец. Светлые лучи любви. Повести. Рассказы. Воспоминания. К 120-летию со дня рождения писателя. М.: Правда, 1989. С. 3-20.
11. Лагоша М. А., Васильев С. А. Н. С. Гумилев и Д. Г. Россетти: творческий диалог (поэзия и живопись) // Вестник МГПУ Сер.: Филология. Теория языка. Языковое образование. 2017. № 2 (26). С. 18-24.
12. Подарский В. Г. Наша текущая жизнь // Русское богатство. 1901. № 5. С. 173-177.
13. Стасов В. В. Избранные статьи о русской живописи. М.: Детская литература, 1968. 256 с.
14. Трегубов А. Скиталец, его время и книги // Скиталец С. Г. Повести и рассказы. Воспоминания. М.: Московский рабочий, 1960. С. 3-22.
15. Уртминцева М. Г. Говорящая живопись. (Очерки истории литературного портрета). Н. Новгород: Изд-во Нижегор. ун-та, 2000. 121 с.
16. Хализев В. Е. Теория литературы. М.: Академия, 2009. 431 с.
Справочные и информационные издания
17. Бочачер М. Н. Скиталец // Литературная энциклопедия: в 11 т. М.: Худ. лит., 1937. Т. 10. С. 833-834.
References
Istochniki
1. Arxiv M. Gor'kogo. M.: Goslitizdat, 1959. T. VII. 382 s.
2. Blok A.A. O realistax // A. A. Blok. Sobr. soch.: v 8 t. M.; L.: Goslitizdat, 1962. T. 5. S. 99-129.
3. Gogol' N. V. Mertvy'e dushi // Poln. sobr. soch. M.: Akad. nauk SSSR. 1940. T. 6. 920 s.
4. Skitalecz. Svetly'ye luchi lyubvi. Povesti. Rasskazy'. Vospominaniya. K 120-letiyu so dnya rozhdeniya pisatelya. M.: Pravda, 1989. 632 s.
5. Chexov A.P. Pis'mo A. M. Gor'komu ot 24 iyulya 1901 g. // A. P. Chexov o literature. M.: GIHL, 1955. S. 234.
Literatura
6. Dmitrievskaya L. N. Pejzazh i portret: problema opredeleniya i literaturnogo analiza (pejzazh i portret v tvorchestve Z.N. Gippius). M.: Litera, 2005. 135 s.
7. Drovaleva N. A. Portret kak predmet izobrazheniya v otdel'ny'x prizhiznenny'x izdaniyax romana V. Ya. Bryusova «Ognenny'j angel» (literatura i knizhnaya grafika) // Novy'j filologicheskij vestnik. 2017. № 2 (41). S. 110-118.
8. Esin A. B. Principy' i priemy' analiza literatumogo proizvedeniya. M.: Flinta, Nauka, 2005. 244 s.
9. Korol'kova L. I. Tvorcheskij put' S. G. Skital'cza: dis. ... kand. filol. nauk. Tomsk: Izd-vo Tomsk. un-ta, 1964. 402 s.
10. Koshechkin S. O Skital'ce, ego zhizni i knigax // Skitalecz. Svetly'e luchi lyubvi. Povesti. Rasskazy'. Vospominaniya. K 120-letiyu so dnya rozhdeniya pisatelya. M.: Pravda, 1989. S. 3-20.
11. Lagosha M. A., Vasil'ev S. A. N. S. Gumilev i D. G. Rossetti: tvorcheskij dialog (poeziya i zhivopis') // Vestnik MGPU. Ser.: Filologiya. Teoriya yazy'ka. Yazy'kovoe obrazovanie. 2017. № 2 (26). S. 18-24.
12. Podarskij V. G. Nasha tekushhaya zhizn' // Russkoe bogatstvo. 1901. № 5. S. 173-177.
13. Stasov V. V. Izbranny'e stat'i o russkoj zhivopisi. M.: Detskaya literatura, 1968. 256 s.
14. Tregubov A. Skitalecz, ego vremya i knigi // Skitalecz S.G. Povesti i rasskazy'. Vospominaniya. M.: Moskovskij rabochij, 1960. S. 3-22.
15. Urtminceva M. G. Govoryashhaya zhivopis'. (Ocherki istorii literaturnogo portreta). N. Novgorod: Izd-vo Nizhegor. un-ta, 2000. 121 s.
16. Xalizev V. E. Teoriya literatury'. M.: Akademiya, 2009. 431 s.
Spravochny'e i informacionny'e izdaniya
17. Bochacher M. N. Skitalecz // Literaturnaya e'nciklopediya: v 11 t. M.: Xud. lit., 1937. T. 10. S. 833-834.