Стране некуда было идти. По самым разным причинам -- например, из-за собственных необозримых размеров, глобальных амбиций, войны в Чечне и острых проблем внутриполитического характера -- Россия не имела возможности присоединиться ни к ЕС, ни к НАТО, хотя, справедливости ради, необходимо признать, что в период холодного мира определенное сближение между ними все же было достигнуто. При этом российские попытки создать собственную систему альянсов на постсоветском пространстве не только не принимались в расчет, но и категорически осуждались Западом как стремление к возрождению гегемонизма имперского типа [Slobodchikoff 2014].
Территориальные противоречия на постсоветском пространстве по-прежнему остаются одним из наиболее острых вопросов во взаимоотношениях между Россией и Западом. Российские сторонники евроатлантической модели интеграции в начале 1990-х гг. искренне надеялись, что их страна присоединится к Западу, в результате чего образуется так называемый «Большой Запад», который не только расширится территориально, включив в себя демократическую Россию, но и претерпит существенные структурные трансформации. Однако в реальности после окончания холодной войны вместо «Большого Запада» сохранился прежний, старый, исторический Запад, который предпочел долгое время упиваться своей мнимой победой в глобальном противостоянии. Российские же идеи относительно новой архитектуры европейской безопасности оказались полностью проигнорированными на основании того, что они якобы были неоднозначны или трудновыполнимы -- или одновременно и то и другое [Baranovsky2000].
Первые нотки разочарования были слышны уже в речи министра иностранных дел России А.В. Козырева, произнесенной им на заседании Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) в Стокгольме 14 декабря 1992 г. Предостерегая Запад относительно того, что следующий министр иностранных дел России вполне может оказаться гораздо более консервативным в своих взглядах, А.В. Козырев заявил также об угрозе нового «железного занавеса», поскольку «традиции России -- и это необходимо понимать -- находятся не только в Европе, но и в Азии, и это в существенной степени ограничивает сближение России с Западом». По словам Козырева, ситуация осложнялась еще и тем, что сам Запад «постепенно наращивает собственное военное присутствие в Прибалтике»; кроме того, министр отметил потенциальную опасность войны с Украиной Safire W. Kozyrev's Wake-Up Slap // New York Times, 17 December 1992. URL: https://www.nytimes.com/1992/12/17/opinion/essay-kozyrev-s-wake-up-slap.html (accessed: 11.07.2018).. Это претенциозное выступление было тем более шокирующим, что сам А.В. Козырев по праву считался одним из наиболее последовательных сторонников евроатлантизма. В итоге речь А.В. Козырева фактически оказалась пророческой -- впрочем, принять ее всерьез на основании тех рациональных доводов, которые имелись в начале 1990-х гг., было достаточно сложно.
Таким образом, сложилось безвыходное положение, с самого начала сопровождаемое обоюдным недовольством и Востока, и Запада. В частности, уже в декабре 1994 г. президент России Б.Н. Ельцин впервые использовал термин «холодный мир». Выступая на сессии СБСЕ в Будапеште (той самой, на которой СБСЕ была переименована в Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ)), он предупредил, что американский план расширения НАТО может обречь Европу на наступление эпохи «холодного мира». Кроме того, Б.Н. Ельцин подчеркнул, что «история наглядно демонстрирует, сколь опасно заблуждение, будто судьбами континентов и всего мирового сообщества можно управлять из одной столицы». Эти слова звучали вполне в духе Владимира Путина -- и произнесены они были еще за десятилетие до того, как последний обратил огонь своей критики на монистическую природу все более расширяющейся системы евроатлантической безопасности. На том же заседании СБСЕ государства Центральной Европы объявили о своем намерении вступить в НАТО, а президент Польши Л. Валенса -- имея в виду, конечно же, Россию -- отметил, что ни одна страна мира не имеет права накладывать вето на суверенный выбор других государств региона. Данная точка зрения была затем в общих чертах поддержана и в выступлении президента США Б. Клинтона См.: Kempster N., Murphy D.E. Broader NATO May Bring “Cold Peace”: Yeltsin Warns. Europe: Russian president accuses U.S. of being power hungry. Speech comes as nations finalize nuclear treaty // Los Angeles Times, 6 December 1994. URL: http://articles.latimes.com/1994-12- 06/news/mn-5629_1_cold-war (accessed: 11.07.2018).. В свою очередь, А.В. Козырев в очередной раз предупредил, что в подобной ситуации выбор Запада по сути лежит между налаживанием взаимовыгодного сотрудничества с Россией и наступлением эпохи «холодного мира» [Kozyrev 1995].
По большому счету, это было первое предупреждение о последствиях формирования в Европе однополярной, монистической системы международных отношений, в рамках которой нет места для посторонних. Мнимые «победители» в холодной войне не могли предвидеть, к чему приведут их действия -- и в первую очередь это касается тех политиков, что были впечатлены либерально-историософской концепцией «конца истории», сформулированной Ф. Фукуямой [Fukuyama 1989, 1992]. При этом основная проблема заключалась в том, что парадигма монистического либерализма допускала дискуссию лишь о том, как именно управлять однополярной системой, но отнюдь не о том, как можно ее преобразовать.
Продвижение Запада на Восток сопровождалось попытками подсластить горькую пилюлю. Так, в Основополагающем акте Россия -- НАТО о взаимных отношениях, сотрудничестве и безопасности, заключенном в мае 1997 г., было отмечено, что «НАТО и Россия более не рассматривают друг друга в качестве противников»; кроме того, представители Североатлантического альянса обещали не размещать ядерное оружие и постоянные вооруженные силы на территории новых членов НАТО в Восточной Европе, а также активизировать работу над адаптацией Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ). Кроме того, был создан Совместный постоянный совет Россия -- НАТО (СПС) `Founding Act on Mutual Relations, Cooperation and Security between NATO and the Russian Federation', 27 May 1997. URL: http://www.nato.int/cps/en/natohq/official_texts_25468.htm (accessed: 11.07.2018)., а в 1998 г. Б. Клинтон поддержал присоединение России к «Большой семерке» (G7), и, хотя Россия никогда не была полностью интегрирована в финансовые механизмы Запада, ее членство в данной организации имело огромное символическое значение. Необходимо отметить, что администрации Б. Клинтона было достаточно непросто добиться принятия всех вышеуказанных мер, так как ей пришлось столкнуться с серьезной оппозицией и ожесточенной критикой внутри страны касаемо тех уступок России, которые якобы имели место на международной арене См.: Talbott S. The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. NY: Random House, 2003. P. 253.. Данный факт наглядно подтверждает тезис о том, что еще до начала сопротивления происходящим внешнеполитическим трансформациям со стороны России в период президентства В.В. Путина значительной частью американской элиты Москва уже воспринималась как потенциальный стратегический соперник и конкурент Соединенных Штатов [Stent 2014].
Пожалуй, ситуация 1999 г., когда Совместный постоянный совет Россия -- НАТО не смог обеспечить должный уровень взаимопонимания между сторонами во время войны в Косово и бомбардировок Сербии силами НАТО, знаменовала собой поворотный момент в процессе разрушения постбиполярного миропорядка, сформировавшегося после окончания холодной войны. Тем не менее, после 11 сентября 2001 г., в благодарность за поддержку со стороны России американской стратегии борьбы с терроризмом, был создан расширенный Совет Россия -- НАТО (май 2002 г.). Правда, в итоге новая структура так и не сумела достичь своей цели и обеспечить примирение между двумя сторонами.
Даже в самые лучшие времена кооперация между Россией и США носила достаточно ограниченный характер. Так, широкую известность получили слова Е.М. Примакова, министра иностранных дел России в период с января 1996 г. по сентябрь 1998 г., а впоследствии -- премьер-министра России, сказанные им с неодобрительной настороженностью государственному секретарю США М. Олбрайт в конце 1990-х гг.: «Иногда я не уверен, сколько еще Вашей дружбы мы сумеем вытерпеть» См.: Talbott S. The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. NY: Random House, 2003. P. 254.. Иные представители российского истеблишмента были менее иносказательны и метафоричны в своих высказываниях, утверждая, что «условия обхождения Запада с Россией после окончания холодной войны со временем становились все более жесткими; несмотря на всю риторику об обоюдной победе, США явно не желали проявлять щедрость и умеренность по отношению к своему партнеру» Ibid. P. 294.. Критики современной международной системы утверждают, что создание Совета Россия -- НАТО и иные подобные действия были не чем иным, как горькой пилюлей в сладкой оболочке, которая по сути призвана была замаскировать под видом дружбы отчетливое стремление Запада как можно полнее использовать плоды собственной победы [Kasparov2015]. Другими словами, вместо плюралистической Европы, проект которой был предложен М.С. Горбачевым, в итоге возобладало однополярное, монистическое мировосприятие. Сама по себе логика монизма отнюдь не была направлена на изоляцию, унижение и тем более наказание России, однако проблема заключалась в том, что свои истоки она черпала из логики и принципов евроатлантической модели обеспечения безопасности, неотъемлемой частью которой являлся ЕС, -- а значит, потенциал взаимодействия данной модели со всеми внешними акторами (в том числе с Россией) был значительно ограничен.
Таким образом, причины текущего плачевного состояния российско-атлантических взаимоотношений невозможно понять, концентрируя свое внимание только лишь на поисках виноватых -- например, на осуждении Запада за его самоуверенность, триумфализм и нежелание учитывать проблемы других или России -- за возвращение к авторитаризму и империалистической внешней политике. Структурный анализ, представленный в настоящей статье, является попыткой выйти за рамки подобного рода субъективных восприятий и осознать подлинные, объективные причины начала новой эры глобального противостояния. Для достижения данной цели нам потребуется объединить сильные стороны классического реализма и современных конструктивистских теорий, чтобы понять, каким образом взаимные ошибки в восприятии намерений и действий всей гаммы международных акторов повлекли за собой столь глубокие структурные и когнитивные противоречия, которые и вылились в конечном счете в возобновление конфронтации между Россией и Западом.
Бесспорно, сопоставление относительной мощи различных международных акторов имеет важное научное значение -- точно так же, как и оценка разного рода субъективных факторов. В данном контексте уместно упомянуть, что Россия -- это прямая наследница и правопреемница Советского Союза, которая, хотя и располагает лишь половиной населения последнего, тем не менее, имеет целый ряд преимуществ, полученных от собственного предшественника -- например, ядерное оружие, прочные договорные обязательства и постоянное место в Совете Безопасности ООН, а также глобальные амбиции на пространстве Большой Евразии [Hopf 2002]. В течение первых полутора десятилетий после окончания холодной войны Москва была сосредоточена преимущественно на внутренних преобразованиях и решении наиболее острых и насущных экономических проблем, хотя руководство России, бесспорно, пребывало в некотором раздражении относительно того стратегического тупика, в котором оказалась страна после крушения биполярной системы международных отношений. В частности, одним из самых известных критиков новой, постбиполярной системы мировой политики и безопасности стал упоминавшийся ранее Е.М. Примаков, который посвятил всю свою внешнеполитическую деятельность созданию многополярного мира посредством заключения союза между Россией, Индией и Китаем [Примаков 2014]. В свою очередь, пришедший к власти в 2000 г. В.В. Путин первоначально направил свои усилия на выход из стратегического тупика посредством создания общего политического, экономического и гуманитарного пространства с ЕС, тем самым продемонстрировав свою несомненную приверженность концепции «Большой Европы». Более того, он даже предпринял попытку сближения с НАТО, а в перспективе -- и вступления в данную организацию [McFaul 2018: 59--60].
Все эти усилия в итоге обернулись полным провалом, и к середине 2000-х гг. в России активизировалась критика текущей международной системы, которая де-факто оставляла страну за бортом евроатлантического мира; параллельно с этим Москва обратила свой взор на интенсификацию проекта евразийской интеграции. Пожалуй, можно сказать, что точка зрения В.Л. Цымбурского о том, что Россия -- это своего рода «остров», который не имеет своего места в структурном и культурном пространстве Европы, оказалась удивительно близка к истине [Межуев 2017]. Впоследствии концепция «островной России» была проанализирована в статье заместителя главы Администрации президента России В.Ю. Суркова [Сурков 2018] -- в своем исследовании он характеризовал Россию как «полукровку», которой нет места ни в Европе, ни в Азии и которая приговорена к «столетию геополитического одиночества».
Согласно российской точке зрения, окончание холодной войны не принесло долгожданного потепления в международных отношениях, так как идея «Большой Европы», которая могла бы стать важнейшим шагом на пути к интенсификации интеграционных процессов и достижению общеевропейского мира, так и осталась нереализованной. Вместо расширения кооперации и взаимного приспособления произошло прямо противоположное -- восторжествовали принципы монизма, и началось интенсивное расширение того, что мы называем историческим Западом. Какими бы ни были достоинства западной цивилизации, ее нормы, институты и принципы обеспечения безопасности никоим образом не содействовали решению проблемы территориальной целостности России, что, в свою очередь, накладывало негативный отпечаток на эффективность внешнеполитического курса Москвы [Tsygankov 2014].
К 2014 г. стало окончательно ясно, что, несмотря на все усилия по смягчению накопившихся противоречий, Россию невозможно безболезненно включить в существующие структуры евроатлантической безопасности. Россия была слишком большой, независимой, гордой и в конечном счете слишком сильной, чтобы стать частью «Большого Запада». Геополитические амбиции Москвы в сочетании с ее самоидентификацией в качестве великой державы означали, что ее невозможно в полной мере интегрировать в Западную цивилизацию. И если в первые годы после окончания холодной войны Россия в целом была готова приспособиться к требованиям нового мирового порядка, сформированного евроатлантическим сообществом, то в последующие десятилетия она пришла к выводу, что эти требования чересчур обременительны. В частности, российская элита, всецело поддерживая идею европейского плюрализма, в то же время активно сопротивлялась навязываемой извне европеизации, которая выдвигалась в качестве неотъемлемого условия для расширения кооперации с ЕС 2008]. Таким образом, подход, основанный на концепции принудительной европеизации России, оказался крайне неэффективным и не повлек за собой трансформацию внутри- и внешнеполитического курса Москвы [Grabbe 2006]. В итоге противоречие между двумя логиками интеграции неминуемо привело к болезненному разрыву России с Западом. Москва все отчетливее ощущала себя находящейся в стратегическом тупике: с одной стороны, она не могла вступить ни в НАТО, ни в ЕС, а с другой -- ее собственное пространство суверенного развития было ограничено, а амбиции великой державы не могли быть в полной мере удовлетворены. Четверть столетия холодного мира приближались к концу -- и на смену им приходила новая эпоха конфликтов и сопротивления.