РАСШИРЕНИЕ И ИНВОЛЮЦИЯ
За 25 лет холодного мира ни одна из фундаментальных проблем европейской безопасности так и не была решена, что породило основу для дальнейшего нарастания напряженности и накопления взаимных претензий. Европа вновь -- как это было уже не раз -- стала ареной вялотекущей «гражданской войны» между Западом и Востоком [Mazower 2000]. До сих пор прямого военного конфликта удавалось избежать, однако на сегодняшний день стало совершенно очевидно, что новый, более спокойный и благоприятный миропорядок создать так и не удалось, хотя обоснованные надежды на это были еще в 1989 г. Данная неудача, бесспорно, не могла не сопровождаться поиском виноватых в утрате благоприятной возможности для политического объединения всего европейского континента. Именно поэтому в настоящее время мы и стали свидетелями нескончаемого потока взаимных обвинений, озвучиваемых представителями Москвы, Брюсселя, Киева, Варшавы и Вашингтона, причем большая часть этих обвинений и обид носит абсолютно иррациональный характер и опирается на огромный массив «альтернативных фактов» в сочетании с полным пренебрежением поисками объективной истины. На наш взгляд, коренной причиной новой холодной войной стала вопиющая неспособность ключевых европейских акторов к созданию прочной и взаимовыгодной институционально-идеологической основы для объединения всего европейского континента [Zwolski2016]. Данная ситуация усугублялась еще и тем, что «Малая Европа» в лице ЕС самым очевидным образом претендовала на нормативную и геополитическую гегемонию в рамках региона, позиционируя собственную политику в качестве окончательного воплощения идеалов и устремлений всей «объединенной и свободной» Европы [Towards a Greater... 1992: 1].
Отчасти данная точка зрения была вполне оправдана, поскольку ЕС действительно представляет собой логичный и рациональный ответ на проблему обеспечения безопасности Европы -- проблему ее многовековой раздробленности, неравномерного развития и, конечно же, многократно повторяющихся войн и вооруженных конфликтов. Образование ЕС, бесспорно, не привело к решению всех этих проблем, а некоторые дисбалансы еврозоны даже усугубили текущие противоречия, однако следует признать очевидное: на сегодняшний день ЕС являет собой пример одного из самых успешных региональных интеграционных блоков неимперского типа в человеческой истории, и в качестве такового он уже достиг значительных успехов на западе континента. Однако, как это ни парадоксально, тот же самый успех фактически подорвал способность ЕС к достижению аналогичного результата на востоке Европы -- а значит, и в общеевропейском, панконтинентальном масштабе. Между тем после 1989 г. основная задача ЕС как раз и сводилась к тому, чтобы повторить локальные успехи Западной Европы в масштабах всего континента -- и в достижении данной цели Евросоюз потерпел сокрушительное фиаско.
Отношения ЕС с Россией долгое время характеризовались назидательным, менторским тоном, основанным на примитивно историцистском подходе, согласно которому все действия, с успехом реализованные в Западной Европе, вполне применимы и к России -- стране, традиционно сталкивавшейся с серьезными проблемами в сфере обеспечения безопасности и опиравшейся на совершенно отличный от Европы исторический опыт [Prozorov 2016]. ЕС же остался по сути чисто функциональным, утилитаристским проектом, изначально основанным на концепциях технократии и бюрократизма. В свою очередь, внешнеполитический курс ЕС, основанный на нормативно-ценностном дискурсе, стал венцом, высшим достижением европейской интеграции, позволившим перековать мечи на орала -- а точнее, заменить меч пером. Однако проблема заключалась в том, что логика расширения ЕС в постбиполярную эпоху оказалась абсолютно неприемлемой для России [Maas 2016].
Возможно, сейчас, с высоты прошедших десятилетий, мы можем назвать надежды и чаяния Москвы на структурные преобразования европейской системы обеспечения безопасности наивными и простодушными, однако поначалу, сразу после окончания холодной войны, они действительно базировались на достаточно прочном фундаменте -- на общей нормативно-правовой базе и сходных интересах двух частей континента. Впрочем, достаточно быстро возник конфликт между двумя разными -- если не сказать прямо противоположными -- логиками и моделями интеграции: территориальным расширением ЕС и его институциональной трансформацией. К сожалению, взаимовыгодного компромисса в сфере углубления европейской интеграции так и не было найдено, что обусловило отчуждение и дальнейший разрыв отношений между двумя сторонами [Forsberg, Haukkala 2016]. По сути, именно эта конкуренция двух моделей интеграции и привела к геополитической катастрофе, как только дело дошло до столкновения в том регионе, который традиционно считался для России «ближним зарубежьем» 2009]. Уже в самом этом термине заложена определенная логика конфликта, согласно которой страны, зажатые между Востоком и Западом, вынуждены выбирать свое будущее из двух конкурирующих интеграционных альтернатив.
В результате вместо долгожданного урегулирования ситуации в Европе после 1989 г. возобладала логика территориального расширения существующих интеграционных институтов, причем данное положение относилось не только к ЕС, но и к НАТО -- двум структурам, которые вместе и составляют ядро системы евроатлантической безопасности, т.е. исторического Запада. Территориальное расширение означало не что иное, как распространение на новые регионы Европы уже существующего порядка вещей со всеми его недостатками, историческими предрассудками и багажом холодной войны, тогда как иная альтернатива -- структурная трансформация и взаимная адаптация, на которой настаивали сначала советские, а затем и российские лидеры, -- в итоге была отвергнута. Российское руководство надеялось, что присоединение России к историческому Западу приведет к образованию «Большой Европы», сотрудничество в рамках которой будет основано на диалоге и учете взаимных интересов. Возможно, это была достаточно наивная и идеалистическая позиция, из-за которой М.С. Горбачев и Б.Н. Ельцин подвергались серьезной критике у себя на родине, однако стоит признать, что подобный идеализм был вполне уместным, поскольку теоретически использование подобного подхода могло бы повлечь за собой преодоление тяжкого наследия холодной войны, выражающегося в разделении Европы между Востоком и Западом. Впрочем, стоит признать, что некогда, спустя десятилетие после окончания Второй мировой войны, подобный идеализм оказался отнюдь не бесполезен, породив создание прочного интеграционного объединения -- Европейского экономического сообщества (ЕЭС) [Laughland 1998].
Однако в последние годы холодной войны ситуация сложилась совершенно иначе: мнимые «победители» в глобальном противостоянии, опасаясь институционального и нормативного ослабления ЕС, приняли решение укрепить собственные позиции не путем структурной трансформации интеграционного блока, а посредством его территориального расширения. Фактически это означало, что ЕС так и не сумел отбросить тяжкие пережитки и предрассудки эпохи холодной войны и в результате оказался закованным в кандалы тесной системы евроатлантической безопасности. В свою очередь, данный прискорбный факт полностью исключал возможность дальнейшего развития ЕС в качестве самостоятельного центра силы в международных отношениях, а также препятствовал формированию единой, общеевропейской повестки дня по самому широкому спектру вопросов.
Именно этот процесс и назван в настоящей статье «инволюцией». В биологии под инволюцией понимается ситуация, когда организм по тем или иным причинам замыкается в себе и начинает уменьшаться в размерах, т.е. фактически речь идет о феномене, полностью противоположном процессу эволюции. Ранее данный термин был использован для объяснения распада Советского Союза [Questioning Geopolitics... 2000] и анализа быстрого краха российской экономики в 90-х гг. XX в. В частности, М. Буравой [Burawoy1996] утверждал, что российская экономика подорвала собственные силы, начав перераспределение средств из производственного в торговый сектор.
Обращаясь к феномену инволюции ЕС, мы сразу же сталкиваемся с тремя взаимосвязанными моментами. Во-первых, необходимо подчеркнуть, что в 1990-х гг. вопрос зачастую ставился с точки зрения либо «территориального расширения», либо «структурного углубления» европейской интеграции, однако в конечном итоге значительные изменения произошли и по одному, и по другому направлению. Так, последовательные волны территориального расширения ЕС привели к увеличению общего количества членов организации с 12 (на момент завершения холодной войны в 1989 г.) до 28 (27 -- после «Брекзита»). Что касается углубления интеграции, то здесь мы не будем вдаваться в подробности -- отметим лишь, что целый ряд договоров Европейского союза -- от Маастрихтского (1992 г.) до Лиссабонского (2009 г.) -- значительно расширили и видоизменили институциональную структуру ЕС. В то же время даже введение единой валюты -- евро -- не привело к переводу денежно-кредитной политики на общеевропейский, наднациональный уровень; и хотя британские сторонники «Брекзита» регулярно жаловались на создание европейского «супергосударства», тем не менее, следует признать, что в целом компетенции наднациональных органов Евросоюза так и не были сколь-нибудь серьезно расширены.
Во-вторых, несмотря на введение Общей внешней политики и политики безопасности ЕС (ОВПБ, или CFSP), основные решения по вопросам обороны и обеспечения безопасности по-прежнему принимались на сугубо национальном уровне, и даже робкие попытки изменить текущую ситуацию наталкивались на активное сопротивление со стороны защитников приоритета НАТО в данной сфере.
В-третьих, с точки зрения концептуальной составляющей, в период после окончания холодной войны идеологическая, или идейно-доктринальная, основа политики ЕС стала в еще большей степени неотъемлемым элементом единой евроатлантической системы. В связи с этим любые попытки выработки сколько- нибудь устойчивой и полностью независимой внешней политики ЕС сталкивались с возражениями того рода, что в перспективе подобная независимость Евросоюза от США вполне может сыграть на руку Москве. Это отнюдь не означает, что у ЕС совершенно не было собственной внешнеполитической линии по таким важным вопросам, как, например, ситуация в Палестине или Иране. Однако в целом, вплоть до недавнего времени, во внешнеполитическом дискурсе Евросоюза по-прежнему присутствовали некоторые элементы евроатлантической «дисциплины», что выражалось в очевидном стремлении Европы согласовывать свои действия на международной арене с Соединенными Штатами Америки. В частности, значительные ограничения, касающиеся сферы внешней политики ЕС, нашли свое отражение в тексте Глобальной стратегии Евросоюза (EUGS),опубликованной Европейским Советом 28 июня 2016 г., т.е. всего через несколько дней после проведения референдума о выходе Великобритании из состава ЕС («Брекзита»). Текущая ситуация с недостаточно самостоятельным внешнеполитическим курсом ЕС уклончиво характеризуется в тексте данного документа «стратегической автономией» ЕвросоюзаShared Vision: Common Action: A Stronger Europe. A Global Strategy for the European Union's Foreign and Security Policy. June 2016. P. 33. URL: https://eeas.europa.eu/sites/eeas/ files/eugs_review_web.pdf (accessed: 11.07.2018)..
В то же время избрание в ноябре того же 2016 г. президентом США Д. Трампа в сочетании со слабо скрываемой неприязнью последнего к ЕС и его мнением, что блок НАТО «давным-давно морально устарел», -- все это может, как ни парадоксально, положить конец периоду институциональной и концептуальной инволюции Евросоюза и дать новый импульс развитию европейского интеграционного проекта -- импульс, аналогичный тому, что некогда был дан Европейскому экономическому сообществу при Ш. де Голле. В свою очередь, перспективы преодоления текущей инволюции ЕС будут более подробно рассмотрены ниже, в последнем разделе настоящей публикации.
В годы холодного мира структурная трансформация европейской подсистемы международных отношений шла исключительно медленными темпами, ввиду чего в конечном итоге возобладала иная альтернатива -- а именно территориальное расширение евроатлантического блока, что повлекло за собой два ключевых последствия. Во-первых, произошла значительная радикализация евроатлантического проекта как в идеологической, так и в политической плоскостях. В частности, по словам Ч. Краутхаммера [Krauthammer 1991], установление однополярного миропорядка привело к распространению гегемонии США на территорию за пределами Западной Европы. Безусловно, это было с энтузиазмом воспринято бывшими государствами советского блока, которые ранее входили в Организацию Варшавского договора, а теперь имели возможность «укрыться» под американским зонтиком. Однако данная ситуация лишь закрепляла прежние международные паттерны и тяжкое наследие времен холодной войны, в то же время никоим образом не способствуя дальнейшему развитию европейского интеграционного проекта.
Вторым следствием того, что после окончания холодной войны возобладала логика территориального расширения, а не структурной трансформации ЕС, можно назвать очевидную инволюцию Евросоюза: метафорически выражаясь, он оказался связанным по рукам и ногам в своем собственном «коконе» -- том самом, в котором он некогда появился на свет. После окончания холодной войны Москва вполне обоснованно ожидала, что именно ЕС станет ядром -- своего рода сердцевиной -- нового миропорядка, благодаря которому былые противоречия канут в Лету, а Европа, наконец, обретет полную правосубъектность и собственный политический голос. Более того, Россия сама по себе стремилась стать неотъемлемой частью нового миропорядка. Первоначальная идея российского руководства заключалась в том, что в перспективе «Малая Европа» должна эволюционировать в «Расширенную» (Wider) -- и произойти это должно в первую очередь благодаря включению России в европейскую подсистему международных отношений -- например, посредством оформления между сторонами того или иного «стратегического альянса» [Бордачев 2009]. Впоследствии среди российского истеблишмента возобладала иная точка зрения, которую условно можно назвать концепцией «Большой (Greater) Европы». Данный плюралистический проект подразумевал, что в состав объединенной Европы должны входить не только ЕС и Россия, но также Турция, Украина и целый ряд иных государств региона; целью же проекта было заявлено нечто вроде создания своего рода «Соединенных Штатов Европы» [Karaganov, Bordachev2009, 2010]. К сожалению, ни один из этих двух проектов так и не был реализован; вместо этого произошло дальнейшее укрепление евроатлантического блока, которое повлекло за собой отбрасывание России из Европы к ее евразийскому хартленду.