Можно сказать, опрошенный понимал, что он крещен, и стремился узнать что-то о вере. Будучи подростком, он молился и читал Библию. Отвечавший осознавал советскую идеологию как квазирелигию, испытывал к ней чувство отталкивания: «То же самое в партийной идеологии. Три эпохи, потом царство светлое коммунистическое. Это не может не вызывать отторжение...».
Сам отвечавший, тем не менее, не осознает себя глубоко верующим. Он принимает, что основная институциональная позитивность религии в социуме - компенсаторный ответ на экзистенциальное вопрошание.
В одном из взятых интервью респондент, доцент университета, сразу представился как человек неверующий, атеист. Его интервью - показательный образец сформированного светского мировоззрения, не требующего религиозной компоненты и вполне реализующегося в секулярной плоскости «имманентной рамки». Для этого отвечающий настаивает на использовании термина «афидеизм», который, по его мысли, не несет такой ценностной нагруженности, как атеизм, и позволяет вынести за скобки вопросы фидеистической веры.
Таким образом, позиция респондента предельно отрицательна по отношению к религии как трансценденции. Поэтому диалог сосредоточился на социальных аспектах присутствия религии в социуме, в частности, в российском социуме.
Респондент отмечает, что еще в советские времена он пересекался с религией. Но основным побудительным моментом было любопытство. Он учился в литовской школе-десятилетке. Верующую девочку там показывали друг другу, как нечто экзотическое. Респондент заходил в костел, где было красиво и интересно, однако чувствовал неловкость, находясь там в пионерском галстуке. От этих посещений остались очень сильные воспоминания. Когда по вечерам в костеле играл орган, респонденту нравилось его слушать, но заходить во время службы он не считал возможным: «Мне казалось некрасивым, неправильным идти к людям, для которых это всерьез, а для меня это - послушать музыку».
Советскую идеологию в детстве респондент воспринимал всерьез. Респондент отмечает, что, вступив в комсомол ради поступления на философский факультет, позже в комсомольской организации он стал активистом, ответственным за самодеятельность. У него были принципиальные соображения, из-за которых его едва не выгнали из университета. Респондент выступил против дней ударного труда, считая их «дискредитацией». После этого с ним проводил беседу КГБ. В настоящее время он не столь принципиален: «Сейчас мне трудно говорить насчет идеалов, сейчас у меня слово это вызывает непонимание. Высокопарное».
Следовательно, у респондента были осознанные политические убеждения, и они не коррелировали с квазирелигиозной идеологией. Респонденту было важно практическое содержание. К культовым аспектам советской идеологии он оставался равнодушным. Веры в коммунизм у него не было никогда. Партия, правительство не вызывали сильных чувств. Исключение составляет личность Ленина. Вокруг была идейная, идеологическая атмосфера. В университете, в 1981 году, автора это раздражало.
Таким образом, левые убеждения влияют и на нынешнее отношение респондента к религии в социуме. Так он оценивает ситуацию: «Сейчас у меня пришло ощущение... что Церковь выполняет идеологическую работу... антикоммунизм, антисоветизм. Во всей продукции, связанной с пропагандой, ретроспектива в антикоммунистическом, антисоветском ключе».
Респонденту представляется, что Церковь напрямую участвует в продвижении идеологии существующей власти в российском обществе. Раздражение вызывает не религия как таковая, а Церковь в ее связи с политикой. И когда вера (по его мнению) побуждает поддерживать режим, негативное отношение распространяется и на верующих. Вместе с тем эту идеологическую позицию он не считает неизбежной или затрагивающей самое существо Церкви. Поэтому он не считает Церковь преградой на пути исторического развития России. Слова В. Познера: «Основная беда России - это православие», - он оценивает как преувеличение и перевертыш.
Отношение респондента к отдельным аспектам социального присутствия Церкви в обществе неоднозначное и разнородное. Религия не должна подчеркнуто игнорироваться, но знаковая, символическая поддержка первых лиц Церкви не способствует социальному миру. При этом то, что Путин регулярно поздравляет мусульман, буддистов с их праздниками, респондент считает явлением другого порядка и полагает вполне допустимым.
Отрицание вызывает Закон Божий на уроках в государственных школах в качестве предмета по выбору. Именно с учетом того, что Церковь поддерживает идеологию антикоммунизма и антисоветизма. «Церковь активна и так, она эту функцию, воспитательную, могла бы выполнять и вне заведений. Курс православия не является образовательной дисциплиной. Он не относится к сфере культуры, это субкультурный элемент». Изучение православной культуры, а не вероучения, может проходить в рамках истории России или другого предмета.
Духовным учебным заведениям не стоит разрешать выдавать дипломы государственного образца. Респондент не считает, что это образовательные учреждения. По этой же причине он полагает, что государство не должно присваивать ученые степени теологам. Он утверждает, что вузы связаны с наукой, с передачей знаний, тогда как в медресе или в семинариях передается доктрина, а не знания. Респондент утверждает, что это можно делать в рамках Церкви как общественной религиозной организации.
Опасаясь за культуру, респондент отрицательно относится к реституции религиозных зданий. Его тревожит культурный статус, доступность и сохранность тех достояний культуры, которые возвращаются Церкви. Таким образом, можно проследить у данного отвечающего элементы постсекулярности, допускающие в публичной сфере теистическое мировоззрение (с определенными оговорками), хотя сам он такой позиции не придерживался.
Схожих точек зрения придерживаются не только люди атеистических убеждений, но и люди, интересующиеся религиозными вопросами. Следующий респондент часто рассуждает о религиозной проблематике и в целом относится к теме с интересом. В молодом возрасте, в студенчестве, его уже затрагивала религиозная проблематика личного характера. По первому образованию он геолог, геофизик. Поступил в вуз в 1989 году, во время расцвета в публичном пространстве вуза различных сект, и сталкивался с англоязычными агитаторами баптистского толка. В возрасте около 20 лет такого рода агитация вызывала интерес. Отвечавшего привлекали философские, мировоззренческие вопросы. Но то, какое они получали разрешение в официальной советской идеологии, не вызывало у него положительного отклика.
С философией он познакомился на втором курсе вуза, преподавалась она уже не в рамках марксистской «догматики». Респондент заинтересовался историей философии, читая, по его словам, «все книги подряд», случайным образом (кроме иностранных изданий). В то время стало выходить много книг. Это было, скорее, хобби, он не надеялся стать профессиональным философом. Данный интерес можно назвать духовными поисками в широком понимании.
По всей видимости, интерес к мировоззренческим вопросам у респондента был, но не соотносился с официальной идеологией. Он был пионером, но не по искреннему убеждению, а просто вслед за всеми. Идеология в школьной программе раздражала: «Обществоведение в школе было одной из самых ненавистных вещей». При этом он не был диссидентом, но чувствовал неприятное давление марксистской идеологии. Так же «конформистски» он вступил в комсомол.
В идеях коммунизма ему не нравились моменты, связанные с социальной детерминацией: «Говорить о свободе мне было ближе». Идея закономерной смены общественно-экономических формаций его раздражала и казалась ложной. Ему не хотелось верить в коммунизм, представлять свое поведение как несвободное.
Таким образом, респондент не был затронут «почитанием вождя». По его словам, поклонником Ленина он никогда не был, но сама идея социальной справедливости была интересна.
Респондент спокойно относится к присутствию религии в публичной жизни. Будучи сам не присоединившимся ни к одной конфессии, респондент еще находится в состоянии неопределившегося. Ему трудно ответить на вопрос о принадлежности к какой-то конфессии: он чувствует, что православие ему ближе баптистских течений, но близко и католичество - он читает произведения средневековых схоластов в связи со своей преподавательской деятельностью и восхищается красотой их рассуждений, но окончательного выбора пока не сделал.
Размышления респондента о возможной социальной роли Церкви в современном российском обществе являются репрезентацией нейтрального отношения. Данный респондент, как и предыдущий, главной функцией Церкви видит собственно религиозную и психологическую. Хотя респондент в целом не против того, чтобы Церковь присутствовала в социальной сфере на условиях консенсуса, он не видит в этом присутствии сколь-нибудь важные функции для самой Церкви. Вопрос формирования национальной идеи ему не интересен: он не связан, на его взгляд, с сущностью христианства.
Трактовка вопросов поведения, этикета, формы одежды также не кажется респонденту функцией Церкви. По его мнению, это вопросы общественного компромисса, и они достаточно далеки от сущности религии. То есть респондент не считает функции определения морали, социального этикета важными для религии. Соответственно, он будет относиться без сочувствия к стремлению детерминировать их со стороны религиозных деятелей. Анализ интервью, таким образом, показывает, что респондент изначально сознавал узость «имманентной рамки» советского секулярного общества и признает в условиях постсекулярности определенное пространство для существования религии.
Следующий респондент еще в молодые годы определился в отношении своей религиозной принадлежности. Он считает себя религиозным человеком, но не с детства, и принадлежит к лютеранской Церкви.
Этот респондент оказался в данной конфессии не по причине исторической памяти семьи, но в результате общерелигиозных исканий, которые продолжались от конца 1980-х до начала 1990-х годов, в течение пяти лет. В 1991 году респондент стал членом лютеранской общины. Респондент, что примечательно, испытал влияние «ярмарки религий», развернутой в пост-СССР различными проповедниками из дальнего зарубежья. Он стал лютеранином посредством перетекания общины, созданной проповедниками из США, в лютеранский приход. Респондент осознает нецерковный характер организации, созданной проповедниками: по его мнению, это не тоталитарная секта, а «кружок энтузиастов, говорящий про духовные вещи».
Таким образом, респондент изначально искал христианской социальности как выхода за пределы секулярной социальности. В этом смысле секуляризация социума для него вызывала стремление к определенной трансформации данной ситуации. Респондент понимает, что процессы религиозного возрождения были неизбежны. Он полагает, что сейчас «ярмарка религий» закончилась, так как «активно ищущие люди иссякли, исторический момент прошел. Потерянных людей больше нет».
Следовательно, в обществе происходит восстановление религии за счет тех социальных функций, которые она продолжает выполнять: например, функции психологического утешения, первичной социализации.
Парохиальность (от англ. parish - приходская община) была важна для респондента на волне социально-идеологического поведения. Он дорожил принадлежностью к общине в социальном аспекте, на уровне психологического энтузиазма. Ему было важно быть участником всех мероприятий «коммуны». Со временем энтузиазм иссяк, это превратилось в рутину и перестало играть структурирующую роль.
Кроме того, респондент указал на процесс повторной «ресекуляризации». Многие знакомые ему люди оставили свои церкви в последнее время, перестали быть религиозными. Это связано, скорее, не с обмирщением Церкви, а с тем, что им комфортно в секулярном пространстве. Респондент утверждает, что многие люди пришли в Церковь, движимые социальными, психологическими факторами; но спустя время накал чувств спадает.
Таким образом, по его мнению, процесс «ресекуляризации» естественен и связан с отсутствием необходимости в «парохизации» в современном обществе, то есть отсутствием необходимости в приходе как культурно-социальном элементе. По его мнению, в Церкви остаются те, кому важна, прежде всего, религиозная составляющая жизни приходов. В связи с этим респондент видит смысл в сохранении в постсекулярном обществе определенного пространства секулярности, неприкосновенного для религии, которое позволило бы подчеркнуть религиозный компонент жизни приходов.
По мнению респондента, Церковь в нашем обществе может выполнять функции гражданской религии, как в Греции или лютеранских странах. Отвечающий признает российское государство светским: при всем присутствии религии в публичном пространстве она не является частью государства.
Затруднения у респондента вызвал вопрос о допустимости молельных комнат или часовен в учебных заведениях: «Мне бы этого не хотелось, потому что принцип светскости требует молельных комнат для всех религий, и комнат не хватит». В отношении капелланов в армии и объявления определенных конфессий традиционными респондент рассуждает: «Если будет урегулировано законодательно - нет проблемы. Я насторожен, так как в наших условиях я не верю, что из этого что-то хорошее выйдет, а не “в принципе”». Духовные учебные заведения, по его мнению, могут выдавать дипломы государственного образца, если соответствуют академическим требованиям. Отвечающий приветствовал включение теологии в систему государственной аттестации научных работ Высшей аттестационной комиссией.