Предсимволизм и русская классическая поэзия XIX в.: проблема интертекстуальности
С.Д. Титаренко
Аннотация
Анализируется ранняя поэзия Д.С. Мережковского, Н.М. Минского, В.Я. Брюсова, К.Д. Бальмонта 1880-х - начала 1890-х гг. как явление предсимволизма. Показателем переходности являются перекодирование языка русской лирики XIX в. и образование «интертекстуального поля» культуры. «Чужое» слово в функции знака культуры становится не только источником, отсылающим к традиции, но и текстопорождающей стратегией и основой семиозиса как создания языка модернизма
Ключевые слова: предсимволизм; ранняя поэзия символистов; поэзия XIX в. как текст; интертекстуальность; металитературность; «интертекстуальное поле»; семиозис.
Основная часть
Отсчет истории русского символизма начинают, как правило, с 1890-х гг. Исследователи, анализируя ранние этапы его становления, чаще всего делают основанием своего анализа скандальные выступления декадентов, которые были направлены на «слом» традиции поэтической культуры XIX в. в связи с влиянием французского символизма. Нападки на декадентов со стороны литературных критиков, как пишет А. Пайман, создали миф, «будто русский символизм был растением, попросту пересаженным из Франции и не имеющим корней в русском обществе» [1. С. 17]. Особенностью раннего символизма можно считать не только отречение от традиций, что чрезвычайно важно, но и переработку опыта русской поэзии в целях создания языка новой модернистской культуры. В связи с этим важно осмыслить процессы, происходившие в ранней поэзии зачинателей символистского движения и прежде всего в творчестве Н.М. Минского, Д.С. Мережковского, К.Д. Бальмонта, В.Я. Брюсова, а также В.С. Соловьева в переходный этап развития от классического к неклассическому типу художественности. Напомним, что стихи Минского публиковались в периодической печати в 1870-1880-е гг., как и стихотворения Соловьева. Первые сборники стихотворений Минского, Мережковского и Бальмонта вышли в свет в 1880-е гг., а этапные для символизма книги Соловьева и Мережковского - в самом начале 1890-х1.
Этот этап исканий, предшествующий активным выступлениям, можно условно обозначить вслед за некоторыми исследователями как предсимволизм, или этап становления предсимволистских стратегий текстуальности. Важным показателем переходности может стать явление интертекстуальности, проявляющееся необыкновенно ярко в поэзии начинающих символистов в связи с гипертрофированным отношением к «памяти культуры» и выдвижением задачи трансформации поэтического языка. Эта проблема исследователями специально не рассматривалась, вместе с тем интертекстуальность становится основой для формирования метатекста модернистской культуры. Метазнаковость и метатекстуальность, как известно, составляют принципиальную и отличительную особенность поэтики модернизма по сравнению с русской литературой XIX в., на что указывали исследователи. Как пишет, например, Минц, «общая ориентированность символистов на «вторую действительность», на культурные и художественные модели приводит к построению «модели моделей» и придает символистским текстам метатекстовой характер (тексты о текстах)» [8. 116-117].
Понятие «предсимволизм» является достаточно дискуссионным. В широком смысле оно связано с представлением о формировании разнородных явлений модернистского претекста, возникающего в русской литературе XIX в. Под предсимволизмом понимается и романтизм, и неоромантизм, и поэзия и «школа» А.А. Фета, и творчество Ф.И. Тютчева, А.К. Толстого, К.К. Случевского, Я.П. Полонского, А.С. Соловьева и поэтов 1880-х гг.2 Иногда среди предсимволистов также называются Ап. Григорьев, поздний Достоевский и другие писатели [9. С. 120122]. Другое концептуальное определение, на которое мы будем опираться, сводится к обозначению пред - символизма («пресимволизма») как явления хронологического. Например, З.Г. Минц считает, что «пресимволизм 1880-х гг. - это сумма пестрых, разрозненных, организационно и эстетически мало связанных тенденций», которые «стоят у истоков «декадентства» (пессимизм «философской лирики» 1880-х гг., импрессионизм Фофанова и школы Фета), другие - на грани эстетической утопии (Вл. Соловьев), творчество третьих почти незаметно «переливается» в «чисто» эстетические тенденции внутри символизма 1890-х гг.» [10. С. 187-188]. А. Ханзен-Лёве поддерживает эту гипотезу, считая выражением эстетики предсимво - лизма статью Соловьева «Иллюзия поэтического творчества» (1890) [11. С. 35]. Рассматривать «пресимволизм» как систему, как считает Минц, можно, «если она соотносится с развивающейся последующей системой» и еще полностью «не осознает своего единства», а освоение традиции идет как «полемика, ирония и автоирония» [12. С. 163-165]. Указанные исследователи наметили подходы к изучению пред - символизма как этапа в развитии русского символизма, знаменующего замену объективной реальности субъективной, появления оппозиции «символическое - несимволическое», активизации мифопоэтических элементов в тексте. Наша задача - показать значение «памяти культуры» по отношении к опыту рецепции русской классической поэзии и выделить некоторые функции интертекстуальности.
Показательно, что в статье «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), которая считается одним из первых манифестов русского символизма, Мережковский, начиная свое исследование с главы «Русская поэзия и русская культура», указывал на то, что каждое новое литературное течение порождается поэзией [13. С. 1-4]. В ней осуществлен пересмотр традиций всей русской литературы XIX в. и намечен выход к созданию поэтики модернизма.
Задача новой поэзии, как писал Мережковский, - перевести вечное на недоступный язык нового времени, на язык философской мысли, а не риторики. Воплощение задач нового идеализма началось, как он считает, в русской классической литературе, и классики способствовали возрождению «вечного идеального искусства», но в настоящее время поэзия должна стать религией [13. С. 65-66, 100]. Современное поколение поэтов он называет литературными эпигонами, теми, кто находится «после великих» [13. С. 54]. «Перед нами, - заявляет он, - огромная, так сказать переходная и подготовительная работа. Мы должны вступить из периода поэзии творческого непосредственного и стихийного в период критический, сознательный и культурный! Это два мира, между которыми бездна» (курсив Д. Мережковского) [13. С. 100]. Субъективный метод он называет наиболее творческим в поэзии, поэтому символизм понимает как стиль, преображающий слово [13. С. 41-42]. Умение мыслить и соединять религиозное чувство с мистикой, по его мнению, глубже всего из современников воплотил В.С. Соловьев «как идеал бесконечный и божественный…» (курсив Д. Мережковского) [13. С. 100]. Начинающие символисты в своих исканиях стремились активизировать «память культуры» с опорой не только на европейскую, но и на русскую литературу. Говоря словами Ю.М. Лотмана, существование «принципиально различных типов семиозиса» приводит «к возникновению сложных проблем перекодировки, эквивалентности, сдвигов в точках зрения, совмещения различных «голосов» в едином текстовом целом» [14. С. 130].
Переходность предсимволистских стратегий определяется становлением неклассических типов художественности, свойственных модернизму. В этом плане важно намеченное в ряде работ С.Н. Бройтмана понимание специфики русской лирики конца XIX - начала XX в. как «неклассической» [15, 16]. Он пишет о наметившимся в 1890-е гг. пересмотре классической поэтики и возникновении новых типов художественной целостности «со своим бытийно-эстетическим статусом, субъектно-образной структурой, со своим исходным принципом (первообразом) и закономерностями его развертывания и завершения» [15. С. 211]. Важной представляется также концепция И.П. Смирнова, который вводит понятие «постепенный переворот» «как подвижную совокупность частных поэтических форм» при рассмотрении эволюции поэтических систем [17. С. 28-29].
З.Г. Минц считала точкой отсчета символистского эстетизма и «творческого моделирования», позволяющего «сопоставить художника с Творцом», статью Минского «Старинный спор» (1884) [18], как и А.Б. Муратов, назвавший ее одним из первых манифестов русского декаданса в своей работе о прозе 1880-х гг. [19. С. 35]. Идеи эстетизма нашли отражение в философии В.С. Соловьева, «авторитет которого к началу 1880-х гг., - как пишет Муратов, - окончательно упрочился», «он интерпретировал и переосмыслил поэзию Фета, Тютчева, А. Толстого, Полонского, дав совершенно новые ее толкования, в значительной мере приближенные к тем, которые получат распространение в эпоху символизма», а его поэзия стала выражением «мифопоэтической идеи прозрения» на основе особой поэтики «невыразимого» [20. С. 20-21]. Поэтому предсимволизм - это лабораторный период, когда происходит процесс переработки и означивания мотивно-образной системы предшествующей поэзии.
Интертекстуальность как стратегия текстообразо - вания в переходный период имеет свои особенности. Главным становится не носитель «чужого» слова и не «мнемотехника» цитирования как важнейший принцип интертекстуальности, а возникающий в процессе разрушения целостного текста прием комбинаторики, если использовать терминологию Р. Лахманн. Исследовательница в статье «Память и утрата мира» анализирует процессы, происходящие в литературе модернизма при гипертрофии памяти культуры и выделяет традиционный принцип мнемотехники и явление комбинаторики3. На основе анализа ранних стихотворений символистов можно показать, что идейносемантический код в форме тематических и мотивно - образных аллюзий, реминисценций, различного рода цитат и их комбинаций стал не только источником инспирации, отсылающим к традиции, но и обозначил комбинаторность как элемент поэтики. Говоря словами Ханзен-Лёве из его книги «Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм», «переход от одного периода или субсистемы к другой… порой закладывается и предваряется уже в н у- т р и данной модели» (разрядка А. Ханзен-Лёве) [11. С. 8]. Выделяя три модели русского символизма и анализируя их на различных уровнях, Ханзен-Лёве оговаривает их взаимосвязь и наличие предсимволизма, предваряющего «диаволический символизм» 1890-х гг. [11. С. 13]. Исследование интертекстуальных явлений в ранних символистских опытах им не проводилось. Для нашего анализа представляются важными его суждения о замене в поэзии символистов «комплексов мысли» фрагментами текста «другого» как понимание некоего общего текстового поля - «символистского «Пра-Текста»» [11. С. 11], которое можно обозначить понятием «интертекстуальное поле» или «семантическое поле».
Это семантическое поле возникает в русле притяжения к эталонным образцам классической поэзии. Русская лирика XIX в. начинает осознаваться в 18801890-е гг. как опыт, подлежащий освоению и переработке в связи с гипертрофией памяти культуры. Такой интенсивной экспансии «чужого» слова в «свой» текст не наблюдалось ранее, хотя интертекстуальность была присуща многим поэтам XIX в. Поэзия начинающих символистов Мережковского, Минского, Брюсова как бы «собирается» из цитат, реминисценций и аллюзий русской поэзии. Интерес представляют и некоторые процессы в поэзии В.С. Соловьева. Большую роль играют пушкинские, лермонтовские, тютчевские, фетов - ские, некрасовские темы, мотивы и образы, разного рода отсылки и стилистические клише, а также стилизация и пародирование. В этом плане можно отметить показательную устойчивость некоторых поэтических клише, например у Мережковского и Минского при цитировании «чужого» слова. Они связаны с самоутверждением себя как нового поэта-пророка, для чего отбираются образно-мотивные и тематические комплексы, которые в 1890-е гг. актуализируются в «диаволическом символизме». Рассматривая этот тип символизма как субсистему 1890-х гг., Ханзен-Лёве пишет, что «диаволический автор а у т и с т и ч е с к и видит в других только себя, тогда как символистский автор хотел бы в другом тексте (или поэте) выследить голос д р у г о г о Я (то есть Ты), а в собственном тексте (в собственном Я, в собственной жизни) - с о б с т в е н- н ы й голос д р у г о г о автора» (разрядка А. Ханзен - Лёве) [11. С. 411].
Ассоциативные ряды, аллюзии, реминисценции и прямые цитаты взаимодействуют друг с другом и представляют собой необычные типы интертекстуальности, которые можно определить на основе термина «интекстуальность», введенного Ханзен-Ллве, как неразличимость «своего» и «чужого» слова. Они еще не осознаются как «чужие». Под интекстуально - стью он предлагает считать возникающую на определенном этапе развития поэтического текста неразличимость «своего» и «чужого» слова, при которой авторами подчеркивается схожесть позиций и происходит установление некоей единой модели, в то время как интертекстуальность кроме этого еще и маркирует отличие [11. С. 59; С. 71. прим. 42]. Чужой текст в ранней поэзии символистов понимается как «свой», что диктуется стратегией модернистской поэтики как референтом4.
В связи с размытостью и неопределенностью границ интертекста в этот предмодернистский период все формы анализируемой цитации можно обозначить понятием, которое обосновывается в монографии Н. Пьеге-Гро как «интертекстуальное явление» и способ «модернистского алиби». Как она считает, в цитатности намечается субъективно-идеологическое прочтение предшествовавшего текста с целью создания «кода восприятия» и его переработки5.
К интертекстуальным явлениям можно отнести и знаковые для русской поэзии XIX в. темы и сюжетно - мотивные комплексы, еще используемые по инерции, например судьбы и долга поэта, времени и вечности, бытия и небытия, демонизма и др., которые являются носителями устойчивых семантико-идеологических кодов. Как пишет И.В. Силантьев, «лирическое событие осуществляется непосредственно в актуализированном дискурсе лирики», «происходит диалогическая встреча двух начал - лирического субъекта и субъективированного им объекта восприятия», что приводит к качественному изменению состояния лирического субъекта [24. С. 107-108]. Поэтому цитаты, аллюзии, реминисценции, стилизации и откровенный плагиат как провокация в ранних стихах начинающих символистов проективны для перекодирования и представляют собой включение в бесконечный парадигматический ряд. Семиозис, понимаемый как динамический процесс интерпретации исходного образа, мотива или сюжета, становится основой для механизмов культурной памяти в аспекте исторической поэтики6 и одновременно возможностью для деконструирования классического текста7. Цитация является результатом интенсивной работы сознания читателя, порождающего пространство культурной памяти и одновременно «продуктом письма» автора, неосознанным процессом референции.
Для понимания специфики предсимволистских стратегий текстуальности важен отбор «интертекстуальных явлений», так как формируется новая модель сознания. Представление о реальности мира вытесняется идеалистическим пониманием бытия как метафизической реальности сознания. Так как начинающие символисты занимают еще промежуточную позицию между позитивизмом и идеализмом, то им присущ интертекстуальный принцип комбинаторности, т.е. ассоциативный отбор устойчивых клише и их преобразование при помощи выделения центрального образа как символического объекта. Это своеобразный вариант «философии жизни», присущий исканиям конца XIX в. как в русской (В.С. Соловьев), так и в европейской мысли (А. Бергсон). Бергсон в книге «Материя и память» (1896), анализируя механизмы памяти в процессе творчества, выделял память механическую (сознательную) и самопроизвольную (образную), их соединение и составляет динамический творческий процесс. Разделяя позитивистское и идеалистическое представление о мире, он пишет, что реалист выбирает «из совокупности образов, взаимоотношения которых регулируются неизменными законами», «все образы развертываются в одной общей плоскости, простирающейся в бесконечность». А «идеалист исходит из восприятия, и в системе образов, которую он берет как данное, существует один привилегированный образ, его тело, с которым и сообразуются все прочие» [28. С. 172, 205].