ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ И ПРАВА СИБИРСКОГО ХАНСТВА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Д.Н. Маслюженко, Р.Ю. Почекаев
Анализируются интерпретации формы и сущности власти в Сибирском ханстве в отечественной историографии, рассматриваются основные этапы становления взглядов на проблемы изучения и особенности сибирской государственности, в том числе объясняющие причины отсутствия специальных исследований в этом направлении. Проведение историографического исследования позволяет подвести определенные итоги и наметить перспективы и направления дальнейших исследований государственности древней Сибири.
Ключевые слова: Сибирское ханство; тюрко-татарская государственность; традиционное право кочевых народов; источники по истории Сибири XV--XVII вв.
The Problem of Studying the State System and Law of the Khanate of Sibir in Russian Historiography
Denis N. Maslyuzhenko, Kurgan State University (Kurgan, Russian Federation).
Roman Yu. Pochekaev, Higher School of Economics (Saint Petersburg, Russian Federation).
The article analyses the views of Russian researchers on the questions of the evolution of the statehood and law of the Khanate of Sibir. The authors note that the fifty years of studying this problem saw a transition from the efforts characteristic of the Soviet historical science to transfer the theory of feudalism to the Siberian realities to the understanding that the analogies of the state institutions should be searched within the framework of the Horde heritage and its inertia in the post-Horde world (V.V. Trepavlov,
D. M. Iskhakov). Despite this positive shift of research focus, the analogy method has led to the situation that some of the proposed schemas lack the understanding of the Siberian specifics, whose detection is difficult because of the poor source base. The efforts to solve these contradictions were made by using neo-evolutional theories in the study of nomadic societies, including archeological studies on the monuments of the Khanate of Sibir used as the materials (S.F. Tataurov, A.V. Matveev). The proposed new approaches allowed reconstructing the administration apparatus as a whole (khan, land assembly, prime minister (bek), qarachi or qarachi union, princes and murzas) and revealing the specific origin and fates of the representatives of the Siberian aristocracy (V.V. Trepav- lov, D.N. Maslyuzhenko). Different schemas of interrelations of the central and local powers and their manifestations in the distribution of fortified fortresses were revealed (S.F. Tataurov, A.V. Matveev, S.A. Chernyshov). A new trend in the research was the determination of the composition of the courts of the Kuchum dynasty that happened to be in Muscovy by capture or departure (A.V. Belyakov). In these conditions, Siberian tsarevitches became the center of attraction for other natives of Siberia; this gives new opportunities in the study of the statehood of the Khanate of Sibir when doing micro-historical work with unpublished sources from the Russian State Archive of Ancient Acts. It is this direction that is the most perspective for further work. Within the studies of the law of the Khanate of Sibir, the range of sources has been detected that can be used to conduct a deeper study of legal institutions, in particular, the question of the importance of the real detection of the balance of ordinary and sharia law on its territory has been raised. A special role in the reconstruction of legal institutions belongs to the study of tax relations and the institution of Tarkhanate, connected with it, as well as trade regulation which obviously played a significant role in the history of the Khanate. The historiographical errors revealed during this research give reason to revisit some studied questions taking into account the latest groundwork in the field of the usage of interdisciplinary approach.
Keywords: Khanate of Sibir; Turkic-Tatar statehood; traditional law of nomadic peoples; sources on history of Siberia of 15th-17th centuries.
Вопрос государственности и права Сибирского ханства является частью большой исследовательской проблемы: как в условиях распада постордынского пространства и при существовании «инерции единства», обоснованной В.В. Трепавловым [1. С. 362], трансформировались ее государственные и правовые традиции, каковы были локальные нюансы этого процесса? Не претендуя на полноту охвата темы, мы постараемся показать некоторые основные подходы к этой проблеме, существующие в отечественной историографии, именно на примере Сибирского ханства. В силу особенностей развития тюрко-татарской государственности Шибанидов на юге Западной Сибири название «Сибирское ханство» не может быть использовано в качестве обобщающего. Оно лишь отражает завершающий этап ее существования в XVI-XVII вв. Первым ханом из династии Шибанидов, который был назван в русских летописях «сибирским» [2. С. 264], являлся Кутлук б. Ибрахим, начало правления которого в Тюмени относится примерно к 1505 г. С середины XVI в. «сибирскими» в русских источниках автоматически называют всех местных Шибанидов, в том числе и их предков, например хана Ибака, который в синхронных документах известен только как «шибанский», «ногайский» или «тюменский царь».
Наиболее часто обсуждаемым, а точнее - констатируемым вопросом историографии является реконструкция системы управления и связанного с ними состава аристократии Сибирского ханства.
С.В. Бахрушин писал о том, что «еще до прихода русских родовая туземная знать перерождалась в знать феодальную, социальная мощь которой основывалась на землевладении и на связанной с ним военной службе сеньору» [3. С. 155]. Тем самым, по сути, проводилась параллель с характерным для советской историографии трендом установления феодализма как главной черты средневековья. Исследователь не учитывал и в условиях доминирующей традиции не мог учитывать процесс ломки родоплеменных традиций в период вхождения террито-рии в состав Монгольской империи и Золотой Орды, а тем более процесс реальной смены населения на юге Западной Сибири во владениях Шибана, которые и стали основой формирования позднейшей шибанидской государственности.
При этом С. В. Бахрушин считал, что стоявший в центре пестрой толпы феодалов «хан возглавлял многочисленные улусы, из которых складывался его юрт», при этом предложением выше писал, что лишь незначительная часть «черных людей» была непосредственно подчинена самому сибирскому хану. Большинство населения было подчинено своим князькам, находившимся в вассальной зависимости от султана. К ним, т.е. владетелям маленьких улусов, он относил мурз, князей и уланов (огланов), сравнивая их с летописными: «...удельные его бояре и княжцы». Среди владетелей улусов и в целом сибирской аристократии, участвующей в системе управления, могли быть как представители «туземной сибирской знати», так и лица, пожалованные за службу, в том числе выходцы из родственных татарских государств, и члены ханской семьи. Кроме того, как отдельная категория выделялись феодалы, которые управляли улусами на основании их завоевания, что было не совсем очевидно по приведенным примерам, в частности князя Епанчи. Для историка была важно то, что именно через них осуществлялась власть над подчиненным населением улусов [3. С. 155-156].
При этом был также не ясен критерий отнесения к родовым или служилым владельцам улусов, например, Чин-мурза Ильмурзин сын Юсупов был выходцем из Ногайской орды, но автор считал его именно представителем «туземной» знати. В качестве отдельной категории была выделена именно служилая знать, которая имела титул «ясаулов» (блюстителей порядка), опять же указывая, что и среди них могли быть племенные князьки, например аялынских или барабинских татар [3. С. 156]. Таким образом, состав феодалов оказывался весьма запутанным, при этом автором (особо отметим - как и последующими историками) так и не был раскрыт конкретный механизм функционирования местной власти. Значительное место в авторской реконструкции имел вопрос сохранения местными аристократами определенных титулов в период вхождения в состав Российского государства, что, однако, не позволяло путем ретроспективного подхода реконструировать именно ситуацию XVI в.
По всей видимости, С.В. Бахрушин одним из первых предпринял попытку реконструировать чины ханского двора. Первое место среди них занимал карача («думчий царев» русских летописцев), которого сам исследователь сравнивал с визирем. На втором месте были аталаки (дядьки, воспитатели) [3. С. 156]. Интересно то, что общий рост влияния аталыков был в целом характерен для чингизидской государственности XVI в. [4. С. 111]. По всей видимости, для С.В. Бахрушина не стоял вопрос об организации государственной власти в ханстве, его решение подменялось изучением вассально-сеньориальных отношений, в том числе на примере соотнесения с известными и теоретически обоснованными феодальными образцами. Несмотря на это, как мы увидим далее, за редким исключением схема этого историка оказала большое влияние на последующую историографию [5. С. 29]. государственность право сибирское ханство
Пять лет спустя, в 1960 г., в книге З.Я. Бояршиновой указывалось, что «Сибирское ханство состояло из мелких улусов, возглавляемых беками или мурзами, который находились в той или иной степени зависимости от верховного правителя ханства» [6. С. 113], как далее уточняется в служебно-вассальном положении. При этом, по ее мнению, аппарат государственной власти ханства не был сложным, и состоял из хана, который направлял в улусы ясаулов, вельмож - советников хана и карачи (визиря). Кроме того, существовал небольшой штат сборщиков ясака в лице да- руг. При этом З.Я. Бояршинова пыталась уточнить конкретные обязательства улусных владельцев в отношении ханов, выражавшиеся в участии вместе с военными отрядами в походах ханов и передаче части ясака (которую автор, видимо, сравнивал с дарами) с людей своего улуса. Причем внутри улусов беки и мурзы сохраняли независимость в организации административно-полицейского управления, куда ханская власть не вмешивалась [6. С. 114]. Автор также перечисляет значительное число укрепленных городков, которые считает не просто центрами улусов, но и административными и военно-опорными пунктами феодалов Сибирского ханства. При всей схожести идей двух классиков сибиреведения З. Я. Бояршинова впервые пыталась писать именно о государственной власти в Сибирском ханстве, а не только системе местного управления и ханском дворе. По сути, эта схема дословно вошла в соответствующий раздел пятитомной «Истории Сибири» [7. С. 364-365], долгое время являвшейся наиболее авторитетным исследованием региона.
Еще в 1996 г. казахский историк М. Абдиров отчасти опирался на эту схему, хотя и насытил ее конкретными именами. При этом он пошел еще на одну «ступеньку» дальше, поскольку предположил, что государственное управление ханства было аналогично «государству кочевых узбеков» Абу-л-Хайра или Ногайской Орде, но при заметном влиянии Бухарского ханства. На основании этой аналогии он предположил наличие в Сибири при Кучуме дивана, реконструировал функционал карачи (главного визиря), обратил внимание на сферу ответственности аталыков. Интерес представляет то, что он уравнивал есаулов и даруг, которые должны были реализовывать решения дивана. По его мнению, они были домашними слугами хана, собиравшими ясак, считавшими военную добычу и исполнявшими административные поручения. Причем именно есаулы во многом перешли к русским воеводам после поражения Кучума, сохранив при этом свои земли [8. С. 49-50]. В административный аппарат также входили кази, жаршы и бии. Отметим, что в документах по истории Сибирского ханства, в отличии от государств более раннего времени, не упоминается диван как особый орган управления, что явно свидетельствует о упрощении политической системы, неизвестны жаршы, а положение биев, которые чаще всего были ногаями, явно было более сложным. Кроме того, автор, как и некоторые последующие исследователи, явно недоучитывает того, что некоторые обязанности в рамках внешней и внутренней политики могли выполнять не только перечисленные лица, но и служилые татары, находившиеся при ханском дворе [9. С. 127-129]. Работа М. Абдирова, по сути, знаменовала собой последнюю попытку реконструкции политического устройства Сибирского ханства именно в русле предшествующих историографических традиций.
Исследование этого вопроса было продолжено уже в 2000-е гг. казанским этнологом и историком Д.М. Исхаковым. Идеи автора были развиты в цикле его статей, которые, по сути, впервые ставили вопросы сибирской государственности, дипломатики, атрибутов и символов власти как особых научных проблем. Он исходил из принципиального сходства государственности тюрко-татарских ханств XV- XVI вв. и сохранении в них соответствующих традиций Улуса Джучи, о чем отчасти писал и М. Абдиров. Благотворной была и идея сквозного анализа всей шибанидской традиции государственности. Использование гипотезы Ю. Шамильоглы о клановых структурах и системе четырех карачибеках позволили по новому взглянуть и на казалось бы известную систему управления Сибирского ханства. В результате были выявлены клановые аспекты государственности, подняты проблемы взаимоотношений хана и клановых элит, пересмотрена сущность дивана как собрания высшей знати и его руководителя «думного», а также обращено внимание на возможное наличие в Сибирском ханстве Кучума карачибеков во главе с беклярибеком. Причем Д.М. Исхаков впервые предложил рассмотреть известных беков из Тайбугидов не как независимых сибирских князей, а именно как клан беклярибеков при ханах, а события 1563 г. как смену этого клана. Кроме того, был значительно расширен перечень мусульманского духовенства при дворе [10. С. 151-152; 11. С. 190-196; 12. С. 52-54]. В результате схема государственности обросла многими новыми подробно-стями. Эти идеи, хотя и при определенном влиянии С.В. Бахрушина, например относительно преувеличенной численности и роли тарханов, были развиты З.А. Тычинских, подчеркивающей наследие в системе управления наследия Улуса Джучи [13. С. 33-34, 127-132].
В целом высказанные Д.М. Исхаковым идеи о государственном устройстве подтолкнули дальнейшую дискуссию. При этом до сих пор никем не оспорено его основное открытие относительно функционирования в Сибирском ханстве системы четырех карачибеков. Проблема заключается в том, что в имеющихся источниках по сибирской истории упоминается фигура «думного его карачи» и его люди [14. С. 85]. Однако нигде, кроме довольно поздних этнографических параллелей, не указывается именно на наличие четырех карачибеков, как это однозначно следует из материалов Крымского и Касимовского ханств. В данном случае даже указание на «сибирских людей» или «лучших сибирских людей», которые пригласили на искерский престол Ахмад-Гирея или приложили руки к грамоте Кучума в Москву в 1571 г. [15. С. 370; 16. С. 64], могут в зависимости от ситуации интерпретироваться и как совет карачей, и как своеобразный съезд сибирской знати, напоминающий более ранние курултаи. При этом ни в одном случае нет конкретного указания на состав этого совета. На данный момент остается не ясным, насколько идеи Ю. Шамильоглы работают именно для шибанидской традиции государственности.
Одной из самых оригинальных попыток реконструкции сибирской государственности является цикл работ двух омских археологов С.Ф. Татаурова и А.В. Матвеева. Обострение дискуссии по различным аспектам истории Тюменского и Сибирского ханств и появление центров обсуждения этой проблемы в Казани, Кургане, Омске и Тюмени показали, что письменные источники постепенно могут быть исчерпаны, а многие авторы занимаются реинтерпретацией уже известных текстов. Актуален был поиск новых путей исследования, при этом было понятно, что одним из очевидных было именно усиление археологических работ на памятниках позднего средневековья. Уже в 2009 г. указанные авторы написали статью «Сибирское ханство Кучума царя. Некоторые вопросы государственного устройства». Впервые были подняты вопросы организации охраны границ, в том числе при помощи строительства городищ, и создания государственной сети сообщения. Важным было и возвращение к обсуждению вопроса об административнотерриториальном устройстве ханства. Было не только констатировано деление государства на улусы, а их в свою очередь на юрты, но и определены центры улусов, что позволило локализовать административные центры местного управления [17. С. 112-117].
Еще более предметно данный вопрос был рассмотрен в совместной монографии этих авторов «Сибирское ханство: военно-политические аспекты истории». А.В. Матвеев и С.Ф. Татауров верно отметили, что в 1560-1570-е гг. существенно расширились границы ханства, что и требовало создания соответствующей хорошо структурированной и эффективной системы административно-территориального управления, которое должны было стать «становым хребтом государства» [18. С. 126]. Авторы закономерно указали, что имеющиеся у историков подходы по этому вопросу не учитывают именно сибирскую специфику периода ханства, в том числе быстрое и масштабное расширение территории за пределы расселения как тюменских и тобольских татар, так и татар вообще. Это с очевидностью требовало отработку множества сценариев организации местной власти. При этом сложно согласиться с предположением о том, что самому Кучуму не было места в устоявшемся административном аппарате по причине отсутствия у него земли и родового клана [18. С. 129]. Очевидно, что он как хан из Шибанидов автоматически занимал верховное место в иерархии по праву генеалогии и собственно приглашения сибирскими людьми.