А. В. Матвеев и С. Ф. Татауров предположили, что в ханстве могло существовать три разных формы взаимодействия центральной и местных властей. Первая схема функционировала в землях бывшего Сибирского княжества, которые отчасти были поставлены под прямой контроль хана, его родственников и сподвижников (султанов, карачи, аталыков). Здесь же формировались пожалованные владения сартов, ногайских и казанских князей и мурз, а также продолжали функционировать улусы исконных владельцев из числа тюменских и тобольских татар. Они должны были выполнять военные обязанности, полицейские функции, собирать ясак на присоединенных территориях, содержать укрепления крепостей. При этом крупные улусы делились на владения сотников или есаулов [18. С. 130-131]. Вторая схема действовала в Барабе и Томском Приобье, где проживало тюркоязычное население, элита которого, заинтересованная в противодействии калмыкам, заключила союзнические договора о военной взаимопомощи с Кучумом. В результате они сохранили свои владения, хотя в главном населенном пункте таких «провинций» сидел ханский наместник. Население платило ясак, содержало построенные ханом приграничные крепости и, возможно, пути сообщения. При этом на тех землях, где подобного населения было мало, могли расселяться лояльные роды татар во главе со служилой знатью из князьцов и есаулов [18. С. 132-133]. Третья схема реализовывалась в Зауралье и Нижнем и Среднем Прииртышье, где проживали ханты, манси и смешанное угро-тюркское население. Здесь были построены городки для контроля населения, сбора с него ясака и возможного дальнейшего расширения территории, расселены небольшие группы лояльного населения со служилой знатью [18. С. 134-135]. В результате этих реформ должна была укрепиться ханская власть, а также сформироваться лояльная верховному правителю группа аристократии. Сложившаяся система оказалась вполне жизнеспособной, что и привело к ее сохранению при русских. При этом на самом деле не во всем ясна разница между второй и третьей схемой, поскольку часть угорских вождей явно сохраняли свою власть, в частности в союзном Кучуму Пелымском княжестве [19. С. 52]. По сути, как местная тюркская, так и угорская знать в той или иной степени платили налог как пушниной, так и кровью. К сожалению, следует признать, что археология не может установить точные схемы взаимодействия местной и центральной власти. При этом авторы абсолютно верно поставили саму исследовательскую задачу - формирование и взаимоотношения центральной и местной власти, изучение которой на теоретическом уровне было продолжено С.А. Чернышовым [20. С. 82-83].
В дальнейшем С.Ф. Татауров в своих статьях попытался реконструировать в целом государственные институты Сибирского ханства на основании их отражения в археологических материалах [21. С. 575-583; 22. С. 352-362]. Им были выявлены специфические воинские погребения, которые могли быть связаны именно с представителями служилой знати, различные варианты перстней-печатей, особые наконечники стрел, использовавшиеся в системе символического управления, и некоторые другие элементы. Представляется, что совместные работы историков и археологов могут дать весьма интересные результаты в изучении институтов управления ханства.
В 2012 г. свою схему системы государственной власти Сибирского ханства на основе письменных, в том числе архивных, источников предложил московский историк В.В. Трепавлов. К этому времени стало понятно, что историю этого царства нельзя ограничивать периодом похода Ермака, отдельные механизмы продолжали функционировать до поражения Кучума в 1598 г. и даже времени правления Али б. Кучума. По мнению исследователя, самым высокопоставленным лицом в Сибирском ханстве после самого хана был беклярибек в лице племянника Кучума Мухам-мед-Кула, а после его пленения - ногайский мирза Али б. Ураз-Мухаммед [19. С. 21, 41]. Несмотря на логичность этой версии, на самом деле первый из них известен только как ведущий полководец, а второй - лишь как правитель нескольких улусов на Иртыше в 1590-х гг. [19. С. 42]. Источники не позволяют однозначно утверждать их статус именно как беклярибеков, хотя в силу самой традиции отношений Шибанидов и Едигеевичей это было бы логично. Традиционно для сибирской государственности рассматривается следующая после него фигура анонимного карачибия, который, как правило, отождествляется с Кадыр Али-беком джалаиром. Ранее А.В. Беляков уже писал о том, что этот человек, судя по всему, не был сибирским карачей [23. С. 63-64]. Его появление в Сибирском юрте следует связывать с приходом сюда казахского царевича Ураз-Мухаммеда, при этом среди казахов джалаиры действительно занимали важное место. В какой-то момент Кадыр Али-бек, попавший в русский плен и оказавшийся в Касимове участником церемонии интронизации Ураз-Мухаммеда, просто заместил собой в исторической литературе фигуру реального сибирского карачи-бека. При этом карача действительно занимал важнейшее место в системе управления, обеспечивая ханское войско амуницией и контролируя всю систему налогообложения в ханстве [19. С. 22]. В.В. Трепавлов также реконструировал состав двора Кучума и Кучумовичей, еще раз обратив внимание на усиление позиции аталыков и административный функционал хафизов-абызов [19. С. 132133], которые, видимо, были ведущими администраторами на остатках Сибирского ханства. Очевидно, что сохранение дворами Кучумовичей определенных внешнеполитических функций предполагало и наличие при них писцов-битикчи или толмачей, которые участвовали в работе канцелярии или дивана [9. С. 126].
Абсолютно неожиданной оказалась возможность посмотреть на состав придворного окружения Кучу- мовичей, оказавшегося в Московском государстве в результате пленения или выездов. Документы по истории Сибирского ханства в целом позволяют реконструировать состав двора хана и султанов, куда входили те же лица, что присутствовали затем при дворах выезжих царевичей: аталыки, имелдеши, кормилицы, князья, мирзы, казаки, толмачи, сеиды, абызы, возможно, и некоторые другие категории. Однако, большинство этих категорий, кроме представителей двух последних, в самой Сибири чаще всего абсолютно обезличены, в то время как в Московском государстве они могут быть привязаны к конкретным именам. А.В. Беляков недаром указывает, что «сибирские цари и царевичи долгое время стремились сохранить, по возможности, привычный для них круг общения, собирая вокруг себя тех, кого они знали еще по Сибири, или же их потомков» [24. С. 399]. Хотя следует учитывать, что с учетом абсолютно других задач дворов выезжих Кучумовичей выполняемые такими людьми функции могли быть несколько иными, чем в Сибири.
В целом перечисленными подходами ограничиваются попытки установить специфику государственного устройства Сибирского ханства. С одной стороны, за более чем 50 лет изучения исследователи от попыток переноса на сибирские реалии теории феодализма перешли к пониманию, что аналогии нужно искать именно в ордынском наследии. С другой стороны, в результате некоторым из предложенных схем не хватает понимания именно местной специфики, выявление которой крайне затруднено слабостью источниковой базы. По сути, на данный момент с определенной долей условности реконструирован аппарат управления (хан, беклярибек, карача или совет карачей), выявлены различные схемы взаимоотношений центральной и местной власти, определен состав дворов Кучума и Кучумовичей.
Вопросы правового развития Сибирского ханства освещены в исследованиях по истории этого государства весьма скудно, что, по всей видимости, также объясняется отсутствием значительного числа исторических источников, оставшихся от этого государства. В связи с этим авторы, которые все же обращаются к правовым аспектам истории этого государства, вынуждены либо привлекать более поздние источники, причем даже не происходящие из Сибирского ханства, либо же строить предположения на основе косвенных сведений источников. Кроме того, в ряде случаев исследователи, не вполне четко представляя политические и социально-экономические реалии Сибирского ханства, а также не владея в достаточной степени необходимой историко-правовой терминологией, допускают ошибки, которые не всегда могут быть осознаны теми, кто привлекает работы таких авторов в рамках собственного изучения истории Сибирского ханства, в том числе и его государственности и права. Ниже мы намерены рассмотреть основные аспекты правового развития этого государства, нашедшие отражение в трудах упомянутых исследователей, попутно указав на основные ошибки, допускаемые ими.
Прежде всего, следует обратиться к вопросу об источниках права Сибирского ханства. Исследователи не без основания полагают, что это государство, являясь преемником Золотой Орды в политическом и государственном отношении, аналогичным образом унаследовало и основы ее правовой системы, которая в свою очередь была позаимствована из Монгольской империи. Однако следует учитывать, что уже в поздней Золотой Орде (вторая половина XIV-XV вв.) начинается процесс стагнации правового развития, в результате чего высокоразвитая и многоуровневая система права, существовавшая в этом государстве, в известной степени подверглась деградации. Малочисленность источников по истории Сибирского ханства и опора на точечные сведения позволили исследователям сделать вывод о значительной степени децентрализации власти в этом государстве (которое в интерпретации современных авторов предстает конгломератом автономных княжеств со слабыми административными связями) и о том, что население его было преимущественно кочевым и занималось в основном кочевой охотой [25. С. 21; 26. С. 321]. В связи с указанными выше различиями в организации системы местного управления и присоединением к Сибирскому ханству значительных территорий понятно, что не везде были какие-либо предшествующие ордынские традиции, а тем более невозможно было их оперативно распространить. Оче-видно, что на вновь присоединенных землях сохранялись именно местные правовые обычаи.
Тем не менее, безусловно, в Сибирском ханстве действовал ряд источников золотоордынского права, применение которых не только было необходимостью, но и отражало преемство этого государства от Улуса Джучи, эпохи его расцвета и, следовательно, подчеркивало легитимность претензий сибирских монархов на ордынское политическое и экономическое наследие.
Соответственно, правовыми актами, обладавшими высшей юридической силой, в Сибирском ханстве (как и в Золотой Орде, и в других постордынских государствах) являлись ярлыки - ханские указы. Исследователи неоднократно обращались к изучению немногочисленных документов этого вида, сохранившихся до нашего времени. Это неоднократно публиковавшиеся ярлыки ханов Ибрахима (Ибака) конца XV в., хронологически относящиеся к предшествующему этапу сибирской государственности, и Кучума второй половины XVI в. Правда, эти дошедшие до нас документы, строго говоря, являются не столько правовыми, сколько дипломатическими актами, поскольку представляют собой послания московским государям. Исследовавший их А.Г. Нестеров (2004) специально подчеркивает, что эти акты, по-видимому, носили название не «ярлык», а «хатт-наме» или «созюм» («слово»). Тем не менее ряд исследователей (в частности, Х. Атласи, А.П. Григорьев, А.Г. Нестеров и др.) обращаются к анализу этих документов, правда, в большей степени используя их как источник по политической истории и международным отношениям Сибирского ханства [27. С. 48-50; 28. С. 176-178; 29]. А.К. Бустанов осуществил подробный комплексный анализ этих актов, исследовав обстоятельства их появления, классифицировав их с точки зрения дипломатики и выявив схожесть в их формуляре с актами Золотой Орды и других чингизидских государств [30. С. 15-50].
Таким образом, упомянутые документы не рассматриваются исследователями как источник права, хотя и позволяют сделать некоторые выводы относительно ярлыков как разновидности юридических источников Сибирского ханства. Во-первых, несомненен сам факт издания таких правовых документов сибирскими монархами [31. С. 121-122]. Во-вторых, косвенные сведения источников позволяют предполагать, что ярлыки выдавались сибирским чиновникам и дипломатам в качестве подтверждения их статуса и полномочий, а также купцам, осуществлявшим внешнеторговую деятельность [30. С. 28; 31. С. 247]. Анализ сведений исследователей, которые мы проведем несколько ниже, подтверждает, что именно ханскими ярлыками жаловали сибирские ханы и звание тарханов.
Также нельзя не учитывать тесные связи Сибирского ханства с Бухарским ханством (особенно во второй половине XVI в.), что наводит на мысль о влиянии среднеазиатской правотворческой и канцелярской традиции на сибирскую правовую систему. В первую очередь это отразилось на использовании «бухарского» формуляра ханских ярлыков (который в свою очередь имел первоосновной ярлыки ханов Монгольской империи), возможно, что и на использовании других видов правовых актов, широко применявшихся в Бухарском ханстве; заимствование бухарских традиций объясняется, по-видимому, тем, что с Кучумом в Сибирь пришли чиновники (писцы- битикчи) из Бухары. Также позволим себе высказать осторожное предположение, что источником права в Сибирском ханстве могли являться и непосредственно ярлыки Бухарского ханства периода Абдаллаха II. Во-первых, он в целом был одним из наиболее влиятельных Шибанидов конца XVI в. (хотя, конечно, версия о его сюзеренитете над Сибирским ханством скорее дань еще одной историографической традиции). Во-вторых, сами сибирские Шибаниды имели владения в присырдарьинском или приаральском регионе, находясь под влияние соответствующей политико-правой традиции [32].
Изучение ярлыков и посланий сибирских ханов (и бухарских ярлыков в Сибирь), как представляется, дает возможность рассмотреть внешнюю политику Сибирского ханства в международно-правовом аспекте. Специального исследования этого аспекта с историко-правовой точки зрения, насколько нам известно, до сих пор не проводилось, а между тем, оно позволило бы внести некоторые коррективы и в наше представление о статусе Сибирского ханства на международной арене и особенностях его государственного развития.
Отсутствие источников не позволяет сделать однозначного вывода о распространении такого источника права, как мусульманское право - шариат. Еще Г.Ф. Миллер в свое время отмечал, что усилия сибирских монархов (и в особенности Кучума) в обращении сибирского населения в ислам не принесли значительных результатов [33. С. 194-195]. В результате и во второй половине XVI в. ислам оставался религией верхушки [8. С. 52]. Тем не менее нельзя не отметить, что в Сибири, наряду со светскими сановниками и чиновниками, появились также высокопоставленные представители мусульманского духовенства (из Бухары и Хорезма). Исследователи полагают, что при Ку- чуме существовал пост шейх-ул-ислама, традиционно являвшегося верховным судьей по шариату в мусульманских государствах, в том числе и чингизидских, а также действовали судьи-кади (казии) [8. С. 50; 34. С. 77; 35. С. 173-175]. Об их статусе и масштабах деятельности сведений нет (исследователи исходят из того, правосудие по определению входило в их компетенцию [10. С. 167-168]), тем не менее упоминание этих должностей дает основание считать, что шариат являлся одним из источников права Сибирского ханства. Кроме того, в частности, исследователь обычного права сибирских татар Г.Т. Бакиева отмечает, что это право традиционно именовалось адатом [36. С. 6]. Употребление этого термина свидетельствует о распространении среди сибирских татар мусульманского права, поскольку именно в таких условиях обычное (немусульманское) право обозначалось им.