Прочие и лунная утопия в романе А. Платонова "Чевенгур"
демократический роман моделирование
Хрящева Н.П.
Екатеринбург, Россия
Аннотация
В статье рассматриваются авторские версии демократического сознания в перспективе жанрового моделирования. Методологической основой являются труды, предлагающие прочтение Платонова в разных научных парадигмах: философии русского космизма (Э. А. Бальбуров); открытий естественно-научной мысли (И. И. Плеханова); постмодернистских практик исследования творчества Платонова (Х. Гюнтер, Д. Н. Замятин). В центре внимания анализ образа прочих, их происхождения, утверждения в бытии, типа мышления как третьей силы, наряду с чевенгурскими большевиками и «государственными» людьми, олицетворяющей идею оценки жизненных перспектив чевенгурской коммуны. Прочие рассматриваются не в традиции 1920-х годов (несознательные народные низы, мещанство), а как часть платоновского художественного эксперимента. Круглые сироты, нашедшие в себе силы не только уцелеть в бытии, но и самосотворить себя и объединиться в некое подобие «кочевого» социума, возглавляемого мудрым вождем.
Влившись в «сосуд» Чевенгура, прочие не только становятся его «экспертами», но и привносят свои представления о связях человека с миром, рожденные их номадическим существованием. Изменение онтологических и нравственных очертаний мира редуцирует значимость социальной истории, обретающей природные формы. Этот процесс определяет специфику жанровой модели: солнечная утопия, проявившая свою нежизненность, переходит в лунную утопию, в которой зарождается движение, рост, творческий труд. Лунная утопия оказывается в свою очередь в жанровом диалоге с трагедией. Чевенгурцы, покончив на земле с историей, преступили тот жизненный предел, который очерчен границами данного им мира.
В Чевенгур как «голое» пространство идеи они привносят жизнь, ожидая, что идея призвана отойти на второй план и исчезнуть. Но этого не происходит. На городе «клеймо» идеи как инакости жизни. И город гибнет под давлением «машинальной силы жизни».
Ключевые слова: русская литература; русские писатели; романы; литературные жанры; утопии.
Abstract
Others and the moon utopia in the novel “chevengur” by a. platonov
Khriashcheva N. P. Ekaterinburg, Russia
The article deals with the authored versions of democratic consciousness in the perspective of Keywords: genre modeling. The methods used draw on the works interpreting Platonov's creative activity in various Russian literature; scientific paradigms: philosophy of the Russian cosmism (E. A. Bal'burov); discoveries of natural-scientific Russian writers; novels; thought (I. I. Plekhanov); and postmodern practices of the study of Platonov's creative works (H. Gьnther literary genres; utopias. and D. N. Zamyatin). The analysis focuses on the image of others and their origin, existence, type of thinking as a third force, impersonating, alongside Chevengur bolsheviks and “state” people, the idea of evaluation of life perspectives of the Chevengur community. Others are not treated in the tradition of the 1920s (as irresponsible popular masses or philistines), but as a part of Platonov's literary experiment. Complete orphans who had not only found strength enough to survive, but also managed to realize themselves and unite in a semblance of a “nomadic” community led by a wise leader. Having joined Chevengur, the others do not only become its “experts” but bring in their ideas about human ties with the world stemming from their nomadic existence. The change of ontological and moral contours of the world reduces the significance of social history obtaining natural forms. This process determines the specificity of the genre model: the sun utopia which has demonstrated its inability to survive gives place to the moon utopia where movement, growth and creative labor are conceived.
The moon utopia, in its turn, finds itself in a genre dialogue with the tragedy. The Chevengur inhabitants, having done away with history on the earth, have crossed the living boundary delimitated in the world they were given to live in. They bring in life in the “naked” space of Chevengur ideas hoping that the ideas are to move to the background and vanish. But this does not happen. The town is doomed with the label of idea as another kind of life. And the town disintegrates under the pressure of the “subconscious power of life”.
Keywords: Russian literature; Russian writers; novels; literary genres; utopias.
Введение
В вопросе одного из героев «Котлована», обращенном к бранящимся родителям маленького ребенка: «Отчего вы не чувствуете сущности?» невольно угадывается проекция авторского вопрошания по отношению ко всему, живущему на Земле. В область сущего у Платонова попадает все, означенное «непреложностью всеобщей гибельной судьбы». Но именно на этих путях художник пытается найти исход для человека и человечества в целом.
Глубиной и масштабностью вопросов еще более впечатляет роман «Чевенгур» (1927-1929). В нем, наряду с осознанием ложности многих цивилизационных иллюзий и, прежде всего, коммунистического проекта, важным оказывается прозрение онтологического абсурда, кризис гуманизма, представление о человеке как ценностном центре бытия.
В этой связи и идея нового человека предстает не только как социальная, а рассматривается в связи с метаморфозами бытия, в которых человек одна из временных форм природы. Ведь выстроенная в романе эсхатологическая модель («доделанный коммунизм»), которая предполагает, что после конца ложного устройства мира наступает его идеальное и вечное состояние, испытывает не только чевенгурскую коммуну, но и христианскую апокалиптику и архаическую мифологическую метафизику. В последней ведь тоже предполагается не только цикличность профанного мироустройства, но наличие вечного идеального сакрального мира, проявляющегося и искаженно повторяющегося в физической реальности. Иными словами, увидеть законы образотворчества, которым следует творец «Чевенгура», вряд ли возможно без уяснения платоновского миропонимания как противоречивого, иерархически многоаспектного, включающего в себя осознание гносеологической ситуации своего времени, зоркое видение идеологических превращений, подвижность их оценок.
Методология исследования
В плане методологических подступов к осознанию смысловых глубин платоновского творчества, и прежде всего романа «Чевенгур», современная наука выдви-нула несколько концептуально значимых положений и гипотез. Э.А. Бальбуров сделал предметом конкрет-ного рассмотрения мысль о близости взглядов Платонова-натуралиста философским воззрениям русских космистов (В. Соловьеву, С. Булгакову, В. Вернадскому, С. Франку, П. Флоренскому, Н. Лосскому и др.). Уче-ный, к примеру, показал, что концепция «гносеологи-ческой координации» Н. Лосского словно «перетекает» в образную ткань Платонова-художника, догадавшегося, «что мир „скоординирован“» [Бальбуров 2003: 174]. В письме 1922 года он отметит: «Между лопухом, побирушкой, полевою песней и электричеством, паровозом и гудком, содрогающим землю, есть связь, родство, на тех и других одно родимое пятно <...> Рост травы и вихрь пара требуют равных механиков <...>» [Платонов 1985: 488]. Догадка о данном свойстве мира перерастает в позднем творчестве художника в убежденность, которую выразит автобиографический герой рассказа «Афродита» (1947): «Фомин верил, что в природе есть общее хозяйство <...> и он хотел разглядеть через общую связь всех живых и мертвых в мире еле раз-личимую тайную весть о судьбе жены своей Афродиты» [Там же: 184]. Подобного рода «переклички» художественных творений Платонова с теориями «онтологической любви» П. Флоренского, «абсолютного мифа» А. Лосева, «живого знания» С. Франка и др. позволили Э.А. Бальбурову сделать вывод о поэтике художника как «поэтике мысли»: «В метафорах Платонова прячутся философемы <...> когда для философем не находится адекватной жизненной формы <...> появляются эмпирически невозможные образы вещества вещество истины, дружбы, пользы, жизни, существования и т. п. Идеальное в них срастается с реальным, дух материа-лизуется» [Бальбуров 2003: 182].
Методологически новый подход к описанию образа мышления А. Платонова предложила И. И. Плеханова, применив к анализу художественно-мыслительной работы писателя естественно-философский «принцип неопределенности» [Плеханова 2019: 43] вкупе с суждениями писателя относительно своего творческого метода, оставленными в Записных книжках и Письмах. Методологические следствия применения данного принципа к художественному мышлению писателя, по мнению ученого, таковы: «это <...> комплексное, подвижное видение мира; оно сочетает множественность параметров с некатегоричной оценкой фактов; основа всего авторское приятие <...> недостоверной истины, ибо художник <...> гарант духовной подлинности той кажимости, которую предлагает <...> Но поскольку принцип неопределенности характеризует объективное знание, то художественный аналог утверждает жизненную ценность недоистины» [Там же]. И. И. Плеханова усматривает «секрет неиска-женного преломления» противоречащих друг другу векторов (гносеологии, аксиологии, идеологии) в «вы-соком наиве сознания, которое разрешает все проти-воречия в пользу онтологического синтеза» [Там же]. Подводя итог своим размышлениям, ученый отмечает, что наив как художественная стратегия Платонова явил возможность «абсолютной свободы порождения смыслов вне норм, жесткой логики и какой-либо дан-ности. <...> художник открыл и исследовал образ че-ловека истины, homo veritatis. Это человек, творящий истину, вопреки ее поражениям» [Там же: 48].
Немецкий исследователь Х. Гюнтер, всесторонне рассматривая проблему странничества в творчестве Платонова, находит ряд любопытных соответствий между пространственной структурой произведений писателя и номадической моделью мира Ж. Делеза, рожденной в границах постмодернистской парадигмы. Гюнтеру представляется продуктивной мысль Делеза о том, что «номадическая модель мира находит выражение не только в пространственных координа-тах» [Гюнтер 2019: 39], но и в «определенном типе мышления» [Там же]. Номадический дискурс направлен против аппарата государства, который претендует на роль трибунала разума и сторожа мирового порядка» [цит. по: Гюнтер 2019: 39]. Суждения французского философа дополняют и расширяют исследование истоков, сущности и образотворческих интенций странничества в прозе Платонова, которое составляет один из научных сюжетов Х. Гюнтера, показавшего, что «для многих персонажей Платонова странничество является самодовлеющей ценностью и константой человече-ской экзистенции» [Гюнтер 2019: 39-40].
Д. Н. Замятин исследует пространственные формы романа «Чевенгур» на основе сходных методологиче-ских принципов, возникших в контексте современного постмодернизма: процессы «самоуничтожения города» он рассматривает в терминологии Ж. Делеза и Ф. Гваттари; описание персонажей и их отношений друг с другом и окружающим миром ученый комментирует, опираясь на понятие «плоских онтологий», применяемое М. Деланда; а концептуальный анализ текста романа им ведется с опорой на когнитивные возможности «экономики желаний», представленной Ж.-Ф. Лиотаром. В результате Д. Н. Замятин приходит к следующим выводам:
«<...> Чевенгурские большевики, с одной стороны, восстанавливают старую деспотическую машину и одновременно стараются перекодировать привычное городское пространство; с другой стороны, они же в дальнейшем создают все условия для тотальной детерриторизации города и устранения любых признаков какой-либо узнаваемой городской планировки <...>. Полная архаизация жизни в Чевенгуре сочетается с радикальной футуристической идеологией Чепурного <...> призванной осуществить идеалы непрестанного движения людей <...> но в ситуации фактического уничтожения какого-либо образа и подобия городской жизни. Амбивалентная онтологическая позиция чевенгурских большевиков может быть обозначена именно как архео-футуризм...» [Замятин 2019: 39]. Указанные методологические принципы будут приме-няться нами по мере необходимости.
Задача нашей работы рассмотреть авторские вер-сии демократического сознания в перспективе жан-рового моделирования; проанализировать систему сознания прочих, призванных испытать чевенгурскую утопию на возможность зарождения в ней бытия но-вого качества в соотнесенности с типом мышления чевенгурских большевиков и государственных людей.
Прочие в осознании Чепурного
Прочие появляются в финальной части «Чевенгу-ра» и «замыкают подобно арочному «замку» авторский экспериментально-онтологический план повествова-ния [Хрящева 2017: 200]. Впервые мы видим Прочих в фокусе двух взглядов Чепурного, одного из больше-виков Чевенгура, и авторского.
«Он (Чепурный) видел. как осветился голый курган, обдутый ветрами, обмытый водами, с обнаженной скучной почвой. изглоданный природой за то, что он выдавался на равнине. На склоне кургана лежал народ и грел кости на первом солнце, и люди были подобны черным ветхим костям из распавшегося скелета чьей-то огромной и погибшей жизни. Иные пролетарии сидели, иные лежали и прижимали к себе своих род-ственников или соседей, чтобы скорее согреться. Ху-дой старик стоял в одних штанах и царапал себе ребра, а подросток сидел под его ногами и неподвижно на-блюдал Чевенгур, не веря, что там приготовлен ему дом для ночлега навсегда. Два коричневых человека, лежа, искали друг у друга в голове <.> Ни один пролетарий почему-то не спешил в Чевенгур, наверное, не зная, что здесь им приготовлен коммунизм, покой и общее имущество. Половина людей была одета лишь до середины тела, а другая половина имела одно верхнее сплошное платье в виде шинели, либо рядна, а под шинелью или рядном было одно сухое обжитое тело, притерпевшееся к погоде, странствию и к любой нужде.
Равнодушно обитал пролетариат на том чевенгурском кургане и не обращал своих глаз на человека, ко-торый одиноко стоял на краю города со знаменем братства в руках. Над пустынной бесприютностью степи всходило вчерашнее утомленное солнце, и свет его был пуст, словно над чужой забвенной страной, где нет никого, кроме брошенных людей на кургане, жмущихся друг к другу не от любви и родственности, а из-за недостатка одежды. Не ожидая ни помощи, ни дружбы, заранее чувствуя мученье в неизвестном городе, пролетариат на кургане не вставал на ноги, а еле шевелился ослабевшими силами. Редкие дети, облокотившись на спящих, сидели среди пролетариата, как зрелые люди, они одни думали, когда взрослые спали или болели. Старик перестал чесать ребра и снова лег на поясницу, прижав к своему боку мальчика, чтобы остуженный ветер не дул ему в кожу и кости.» [Платонов 2009: 277-278]1.
Перед читателем возникает амбивалентный образ. «Голый курган» с переставшей быть плодородной, мертвой почвой изображен «изглоданным», то есть готовым быть поглощенным равниной, уходя в нее, судя по семантической «цепочке» глагола «глодать» приводимой В. И. Далем [см.: Даль 2000: 877], костями . Прочие словно «изоморфны» кургану. Они увидены в неумолимости общей для всего живущего метаморфозы. Но одновременно, слабость их жизненной энергии обманчива, «их пребывание на голом холме Голгофе олицетворяет способность к регенерации, что подчеркнуто взаимосвязью старости и юности: „худого старика“ и подростка, сидящего «под его ногами» (И. И. Плеханова). Бытие растягивает обреченность смерти на бесконечную череду смертей-воскресений, что подтверждает семантика костей. Платоновское ощущение времени многомерно процессы заново рождающейся истории и смертоносной, но длящейся онтологии идут параллельно.
Рефлексия Чепурного относительно прибывших в «Чевенгур» прочих проявляет характер его мышления.
«Где я видел все это таким же?» <.> Нельзя вспом-нить когда <.> Чепурный видел этот курган, этих забредших сюда классовых бедняков <.> «Но такой курган <.> без революции не заметишь, соображал Чепурный, хотя я и мать хоронил дважды: шел за гробом, плакал и вспоминал раз я уже ходил за этим гробом, целовал эти заглохшие губы мертвой, и выжил, выживу и теперь.» (278-279).
Именно в перспективе изображения автором воз-можности новых связей человека с миром находит объяснение странная двойная жизнь Чепурного. «Платонов узаконивает „повторное рождение“ героя кон-струированием двух систем временного отсчета и со-вершенным различием между ними: до коммунизма в Чевенгуре и после, когда наступает „конец истории“ и время переводится в „онтологическое пространство“ [Хрящева, Хрящев 2009: 139]. С нового Чевенгура жизнь для Чепурного начинается заново: город и герой «подвержены» авторской волей одному процессу и синхронно находятся в одном состоянии. Чепурный в этом плане является человеческим двойником города. Все происходящее в Чевенгуре совершается вначале в сознании героя.