Ночная мысль героя обнимает собою вселенную. Яков Титыч переносит душевный «упор» со своего ма-лого окружения: Чевенгура, «засыпающихрядом с ним соседей-прочих», на большой мир «отдаленных светил», где происходит «нелюдская неиспытанная жизнь». И предлагает свое осознание связи между этими мирами: «зато вещество одинаковое, что я, что звезда». Перед нами образчик «самодельно» выращенного и поражающего подлинностью осознания мира и себя в нем, эстетическим воплощением которого является «высокий наив сознания») [Плеханова 2019: 43]. Такое сознание «самобытно, осложнено рефлексией чувств и острым экзистенциальным переживанием витальных и мортальных импульсов» [Там же].
Также органично «здесь и сейчас» рождается мысль Якова Титыча о перетекании живого в неживое и относительности своей «живости» перед неизвестным существованием мертвых «частиц», которые он «любил поднимать с дорог и с задних дворов» (322).
«Пусть бы все умирало думал Яков Титыч, но хотя бы мертвое тело оставалось целым, было бы чего держать и помнить, а то дуют ветры, течет вода, и все пропадает и расстается в прах. Это ж мука, а не жизнь. И кто умер, тот умер ни за что, и теперь не найдешь никого, кто жил когда, все они одна потеря» (322).
Сокровенная мысль автора о памяти и забвении, мерцающая знакомством с философией Н. Ф. Федоро-ва, обретает в «одеждах» простодушного языка Якова Титыча повышенный градус художественной вырази-тельности как гарант ее истинности.
С позиций этого героя, вместившего в свое созна-ние «весь свет», Платонов «испытывает» «доделанный коммунизм» в Чевенгуре в аспекте его жизнеспособности, возможности «встроиться» в историческое существование. Так, по поводу плана дальнейшей жизни, «заботливо» прописанного губернским партийным начальством, Яков Титыч спрашивает:
- А для кого ж в этом нужда?
И получив ответ Чепурного: «Для нас...», оценивает присланные распоряжения исходя из опыта своего «самодельного» существования.
- Так мы сами и проживем наилучше. о бедном горевать никому не надо. бедный сам себе гораздо разумный человек он другим без желания целый свет как игрушку, состроил. (291).
Но послушав Прокофия и Чепурного, ведущих за-седание местного ревкома, и сообразив, что перед ним «тоже умнейшие», старик-прочим дает оценку и им:
- Я стою и гляжу, сообщил старик, что видел. Занятье у вас слабое, и людям вы говорите важно, будто сидите на бугре, а прочие в логу. Сюда бы посадить людей болящих. у вас же сторожевое легкое дело. А вы люди еще твердые вам бы надо потрудней жить.» (292).
Перед нами слово, рожденное в процессе «сейчас созерцания осознания»: «стою и гляжу. что видел». Но в том-то и дело, что неуклюже-простодушный окрас такого слова, заряженный эффектом остранения, способен передать виденное не как факт, а как акт глубочайшей рефлексии, в которой скрыта авторская тревога за судьбу революции.
Кульминацией размышлений Якова Титыча о воз-можности чевенгурского братства «встроиться» в исто-рическое существование является приближающееся к притчевости слово о «коммунизме», которое звучит в ответ на пафосно-игровую речь Прокофия.
- Ты говоришь: коммунизм настанет в конце кон-цов! .Стало быть, вся долгота жизни будет проходить без коммунизма, а зачем тогда нам хотеть его всем ту-ловищем? Лучше жить по ошибке, раз она длинная, а правда короткая! Ты человека имей в виду! (327)
Осуществленная идея коммунизма (рая на земле) чревата разрушением жизни, так как она есть конеч-ный результат, то есть уже не-жизнь. Понимая это, Яков Титыч предупреждает чевенгурцев об их несуще-ствующем будущем, поэтому предлагает жить по «длинной ошибке».
«Доделанный коммунизм» начинает вызывать сомнение и у чевенгурских большевиков: умерший ребенок нищенки разрушает веру в него Копенкина, мечтает об уходе из города Кирей, готовит лапти «для движения в даль» даже Яков Титыч. Прибывший в Чевенгур Саша Дванов ощущает, что «революция миновала... освободила поля под мирную тоску, а сама ушла неизвестно куда, словно скрылась во внутренней темноте человека.» (318). Душевное состояние автобиографического героя проявляет авторское сожаление о пройденном времени больших надежд. Авторский «реверс» в жанровых границах утопии обнаруживает себя в целом ряде лунных пейзажей. По мнению Х. Гюнтера, «В „Чевенгуре“ луна означает какое-то царство умирающей жизни, причем противоположности солнца и луны приписывается социальный смысл <...> От теплого, тесного содружества Чевенгура этот мир отличается одино-чеством, пустотой и холодом» [Гюнтер 2017: 29-30]. Попытаемся на анализе лунных пейзажей показать, что у Платонова семантика лунного света несколько более сложная.
1. «.Вместо солнца светила коммунизма, тепла и товарищества на небе постепенно засияла луна светило одиноких, светило бродяг, бредущих зря. Свет луны робко озарил степь и, про-странства предстали взору такими, словно они лежали на том свете, где жизнь задумчива бледна и бесчувственна, где от мерцающей тишины тень человека шелестит по траве» (324).
Луна превращает солнечную утопию в населенный бродягами «тот свет», где все жизненные формы, включая и человека, заменены бесплотными тенями. Однако нельзя не заметить, что отношение к при-тихшему Чевенгуру контрапунктивно: с одной стороны, «из коммунизма в безвестность» уходят те «отдох-нувшие» прочие, которые почувствовали его «прегра-дой, препятствием» [Замятин 2019: 24] своим личным целям, с другой за судьбу «первоначального» города вступается Яков Титыч, посылая Прокофия за женами. Саша же испытывает радость от пребывания в Че-венгуре: «Здесь у вас хорошо тихо.», обнадеживая Прокофия дружбой: «Будем вместе жить, Прош».
2. «..Среди пустыни неба над степной пустотой земли светила луна своим покинутым, задушев-ным светом, почти поющим от сна и тишины. Тот свет проникал в чевенгурскую кузницу через ветхие щели дверей, в которых еще была копоть, осевшая там в более трудолюбивые времена. В кузницу шли люди, Яков Титыч всех собирал в одно место и сам шагал сзади всех, высокий и огорченный, как пастух гонимых. Когда он поднимал голову на небо, он чувствовал, что дыхание ослабевает в его груди, будто. высота над ним сосала из него воздух, дабы сделать его легче и он мог лететь туда. «Хорошо быть ангелом, думал Яков Титыч, если б они были. Человеку иногда скучно с одними людьми» (326).
Этот пейзаж также построен на контрапункте «смыслов». Кузница знаковый топос в романе, она место творческого труда, реализации жизненно важных устремлений. Именно с кузницей связывает Яков
Титыч преодоление изоляции Чевенгура: «Завтра надо кузницу выносить вон из города сюда никто не заезжает» (324), советует он чевенгурцам; а стало быть, и это главное, возможность «встраивания» в историче-ское существование. Обращает на себя внимание и желание героя метаморфоз собственного тела, как индуцированного луной духовного возвышения «Хорошо быть ангелом».
3. «Дванов и Прокофий вышли вместе за околицу. Над ними, как на том свете, бесплотно влеклась луна, уже наклонившаяся к своему заходу; ее су-ществование было бесполезно от него не жили растения, под луною молча спал человек; свет солнца, озарявший издали ночную сестру земли, имел в себе мутное, горячее и живое вещество, но до луны этот свет доходил уже процеженным сквозь мертвую долготу пространства, все мут-ное и живое рассеивалось из него в пути и оста-вался один истинный мертвый свет. два человека шли разрозненно. каждый из них хотел по-чувствовать другого, чтобы помочь своей неясной блуждающей жизни.» (329).
Третий пейзаж имеет более сложную структуру. Его природная часть являет собой противоборствующую соотнесенность двух небесных светил луны и солнца, где победительницей оказывается «ночная сестра» последнего. Причем, несмотря на то, что существование луны названо «бесполезным»: «от него не жили растения», «молча спал человек», несмотря на все это в мире остается господствовать «один истинный мертвый свет». Смысл платоновского «оксюморона» открывается в контексте всего фрагмента: «карамазовского» разговора двух братьев . «Прокофий хочет стать „чевенгурским“ инквизитором: организовать прочих для их же блага и самому жить при них верховным существом» [Хрящева 2011: 94]. Младший брат предупреждает старшего о безнравственности и потому гу-бительности такой позиции для него самого [Там же: 95]. «Зачем это нужно, Прош? Ведь тебе будет трудно. тебе будет страшно жить одному и отдельно, выше всех. Пролетариат живет друг другом, а чем же ты бу-дешь жить?» (326). Позиции братьев выражают крайние точки зрения: мечтания о пролетарском «дружестве» как основе экзистенции, с одной стороны; и «организации» как «умнейшего дела», обеспечивающего «инквизиторскую» позицию.
Но этот пейзаж включает в себя и еще один уровень оценки, определяемый композицией романа в целом. Наложение двух временных планов (конец гражданской войны, переход к НЭПу время, изображенное в романе; 1927-1929 время создания романа), обеспечившее Платонову опережающую зоркость видения, подвигло его на художественное утверждение/воспоминание дорогих ему идеалов. В «одежде» лунной утопии он изображает авторскую утопию: демиургические устремления своей молодости.
Результаты исследования
Контрапунктивное построение лунных пейзажей заставляет усомниться в адекватности жанрового определения «Чевенгура» как диалога утопии/анти-утопии [Гюнтер 2012: 9-18]. Лунный пейзажный ряд, маркирующий жанровый «реверс», несет в своих семантико-пространственных координатах наряду с антиутопическими коннотациями зерна утопии иной модификации. Солнечная утопия, которая являет со-бой «овеществленное» сознание ее главного «устрои-теля» Чепурного, перерастает в лунную, а точнее, «авторскую». Она выступает «овнешненным» двойником демиургических порывов молодого Платонова, которые делегируются автобиографическому герою Саше Дванову. У этого предположения есть несколько оснований. Объективное видение обреченности коммуни-стической мечты спорит в авторском сознании с невоз-можностью полного отказа от нее как самого светлого проявления человеческого духа. Это мучительное противочувствие хорошо видел у Платонова В.А. Свительский: «...Писатель выстроил в книге свой собственный, глубоко личный „ревзаповедник“, „творчество соци-ализма“ для него было кровным родным делом, роман в значительной мере авторское самообъяснение... Уто-пизм был присущ самому Платонову. Утопия не на-столько отделилась от него, чтобы он подверг ее окончательному развенчанию. Трагическая утопия Платонова содержит в себе и грусть прощания, и „ностальгию“, и потрясающую объективность, и присягу на верность, и анализ.» [Свительский 1998: 47]. Второе основание контекстное: самозабвенная деятельность Саши Дванова на благо чевенгурцев, как в целом, так и в деталях, соотносится с биографией и творчеством раннего Платонова. Именно в чевенгурской коммуне среди родных по духу людей Саша Дванов ощутил абсолютную полноту бытия. Он «похудел от счастья и забот» (371). Он занят любимым делом автора «Чевенгура»: строит плотину для искусственного орошения (349). «Гопнер и Дванов обещали вскоре сделать в Чевенгуре электричество.» (371). По окончании железнодорожного политехникума Платонов получил Удостоверение электрика. Заполняя графу «Профессия» в Анкете 1920 года, А. П. Климентов напишет: «электрик и журналист» [Платонов 2013: 126127].
И вот еще одна характерная деталь, соотносящая биографию юного Платонова с героем лунной утопии: «Дванов выдумал изобретение: обращать солнечный свет в электричество. Для этого Гопнер вынул из рам все зеркала в Чевенгуре.» (379). Подобного рода эксперименты составляют один из «сквозных» сюжетов воронежской публицистики и ранней прозы Платонова [Хрящева 2017: 278-279].
«Авторская» утопия оказывается в свою очередь в жанровом диалоге с трагедией. Чевенгурцы сооруже-нием рая на земле пре-ступили тот жизненный предел, который очерчен границами данного им мира. Но совершив это, они становятся не преступниками, а жертвами. В Чевенгур как «голое» пространство идеи они привносят жизнь, идея призвана отойти на второй план и исчезнуть. Но этого не происходит. На городе «клеймо» идеи как инакости жизни. И город гибнет под давлением «машинального врага, он загораживал от прочих открытую степь, дорогу в будущие страны света, в исход из Чевенгура».
Литература
1. Бальбуров Э.А. Поэтическая философия русского космизма: Учение, эстетика, поэтика. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2003. 242 с.
2. Геллер М. Андрей Платонов в поисках счастья. Париж, 1982. 404 с.
3. Гюнтер Х. По обе стороны утопии: Контексты творчества А. Платонова. М.: Новое литературное обозрение, 2012. 216 с.
4. Гюнтер Х. Революция и тоска в творчестве А. Платонова // «Скрытая теплота революции». Поэтика Андрея Платонова. Сборник 3 / ред. Е.А. Яблоков. М.: ПОЛИМЕДИА, 2017. 200 с.
5. Гюнтер Х. Дискурс номадизма и странничество у Андрея Платонова // Андрей Платонов и художественные искания ХХ века: про-блемы рецепции. Воронеж: НАУКА-ЮНИПРЕСС, 2019. 301 с.
6. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4-х т. М.: ТЕРРА, 2000 (Репринт). Т. 1. 912 с.
7. Замятин Д. Н. Сумерки урбанизма: пространственные онтологии и воображение в романе «Чевенгур» // На самой черте горизонта: платоновские пространства. Поэтика Андрея Платонова. Сборник 4 / ред. Е.А. Яблоков. М.: ПОЛИМЕДИА, 2019. 176 с.
8. Ливинстон А. Христианские мотивы в романе «Чевенгур» // «Страна философов» А. Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН; Наследие, 2000. Вып. 4. 960 с.
9. Платонов А. П. Собр. соч.: в 3-х т. М.: Советская Россия, 1985. Т. 3. 576 с.
10. Платонов А. П. Чевенгур: [Роман] / сост,. вступ. ст., коммент. Е.А. Яблокова. М.: Высшая школа, 1991. 654 с.
11. Платонов А. П. Записные книжки. Материалы к биографии. Публикация М.А. Платоновой. 2-е изд. М.: ИМЛИ РАН, 2006. 418 с.
12. Платонов А. П. Чевенгур: Роман; Котлован: Повесть / под ред. Н. М. Малыгиной. М.: Время, 2009. 608 с.