Что же представляет собой его сознание? «Изна-чально герой лишен способности к абстрагированию и поэтому он обостренно и точно чувствует мир в его вещности: мысля он „касается“ вещей, а не оперирует их представлениями, что характерно для мифологи-ческого типа мышления <...> Не случайно герой лучше чувствует себя в степи, не загроможденной еще „плодами“ человеческого „оборудования“, и думает об организации коммунизма именно там» [Хрящева, Хрящев 2009: 132]. «Голая» степь дарит герою ощу-щение свободы и особую точность видения: «в будущее он шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со своего хода» (254). Фабульное и экзистенциальное как разнородные основания оказываются в этом фрагменте органично объединенными «ясным», то есть мифологическим видением героя. Иными словами, буквальное, чреватое фабульным развертыванием движение («он шел... не сбиваясь со своего хода») перерастает в экзистенциальное состояние путем использования нетрадиционного сочетания тропов перифраза «с темным ожидающим сердцем» (вместо с надеждой); и овеществления: революция, будучи абстрактным понятием, наделяется предметно-вещественной протяженностью у нее имеются «края».
Что же в такого рода мышлении представляется Платонову продуктивным? Удивляющее подробностью изображение в романе многовариантного демокра-тического сознания позволяет предположить направ-ленность авторской оценочности: способность к аб-страктному, «чистому» мышлению «выглядит» в ро-мане «второстепенной» по отношению к работе более глубоких/«древних» пластов сознания, разбуженных возможностью «всеобщего коренного улучшения» . «Второстепенная» же работа способна лишь органи-зовывать «обломки» прежних форм мира в лишенные «живого смысла», «ненужные конструкции», потому что во временных до-апокалипсических «формах экзистенции» Чепурный и вместе с ним автор, не уви-дели смысла, развивающего и укрепляющего жизнь человека. Платонов в романе выступает дерзким экспериментатором, утверждая «правящим» началом в коммунистическом городе совестливое чувствование Чепурного, ставшее его духом, и внимательно отслеживает плоды такого «правления»: в самом ли деле могут произрасти вещи, небывалые ранее и действительно ценные?
С позиций авторской надежды на способность на-родного сознания самостоятельно найти дорогу к луч-шей судьбе и изображаются в романе прочие, являясь, по сути, решающим «голосом» в «эксперименте».
«Место» прочих в иерархии народных низов пытается понять Чепурный в диалоге с доставившим их в Чевенгур Прокофием,
- Прочие и есть прочие никто. Это еще хуже про-летариата.
- Кто ж они?. Был же у них классовый отец.! Не в бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте.
- Они безотцовщина, объяснил Прокофий. Они нигде не жили, они бредут.
- Куда бредут? с уважением спросил Чепурный, может, их окоротить надо?
- .Ясно в коммунизм, у нас им полный окорот.
- Тогда иди и кличь их скорее сюда! Город, мол, ваш. а у плетня стоит авангард и желает пролетариату счастья и этого. скажи: всего мира, все равно он ихний (280). который определяет социальный статус прочих «никто, еще хуже пролетариата»; родовой «безотцовщина» и экзистенциальный «бредут». Перед нами зоркость обыкновенного «непартийного» взгляда, его источником является умозрительно-игровое отношение к жизни, питающееся инстинктом самосохранения: Прокофий постоянно ослабляет «великие чувства» чевенгурского большевика, преобразует их в формы общепринятой равновесности, тогда как Чепурный руководствуется глубинным напряжением совести, позволяющим ему отличать истину от не-истины. «Почувствовав», что прочие пролетариат, бредущий в коммунизм, он готов подарить им не только «город», но и «весь мир».
Однако осознание вновь прибывших людей ослож-няется у Чепурного тем, что оно оказывается контрастным его первоначальным ожиданиям. Он хотел бы видеть прочих «живым веществом» Чевенгура, его «телом», призванным воплотить коммунистическую идею, имеющую происхождением его «единоличную» и потому почти «эгоистическую» мечту.
«Теперь сюда скоро надвинутся массы <.> и зашу-мит Чевенгур коммунизмом, тогда для любой нечаян-ной души тут найдется утешение в общей обоюдно-сти.» (274).
Воплощение этой мечты Чепурный воображает в формах, навеянных незатейливыми губкомовскими штампами, которые он проговаривает Прокофию: «Нам нужна железная поступь пролетарских батальонов.» (286). Согласно этой мечте в его «ясной голове» рождается грандиозная «композиция» будущего, на реализацию которой в жизнь он и рассчитывает, ожидая пролетариат «с оркестром <.> и со своим вождем» (277).
Однако замысел Чепурного начинает сразу же раз-рушаться под воздействием полного равнодушия лю-дей, лежащих на «уничтожаемом стихиями» кургане, ввиду целого города, где для них приготовлено вполне человеческое существование. Молчаливо-безразлич-ное противостояние прочих и человека «со знаменем братства в руках» важный момент в «истории» Че-венгура: «знамя братства», являющееся символом коммунистической идеи, «отступает и поглощается» той стихией, которой призвано служить. «Люди на кургане не „вписываются“ в Идею, но и не отвергают ее. Они наполняют собою Чевенгур, словно приготовленный для них „сосуд“, податливые стенки которого образуют при их появлении новую специально никем не предусмотренную форму.» [Хрящева 2017: 201]:
«Чепурный ожидал в Чевенгур сплоченных героев будущего, а увидел людей, идущих не поступью, а сво-им шагом, увидел нигде не встречавшихся ему товари-щей людей без выдающейся классовой наружности и без революционного достоинства» (281).
Тип мышления прочих в оценке автора
Прочие, будучи иными как по отношению к чевенгурским большевикам людям Идеи, так и к «оседлым, надежно-государственным людям», выступают совершенно самостоятельной «третьей силой». Они видятся одновременно средством и целью платоновского художественного «эксперимента»: средством потому что полный коммунизм в Чевенгуре может образоваться лишь при их участии; целью потому что Чевенгур раскрывает их природу, поясняя феномен человека онтологического. Ни для рождения прочих, ни для их счастья не было причин «в природе и во времени». Они являются для писателя экспериментальным «полем»:
«Прочие сразу ощутили мир в холоде, в траве, смо-ченной следами матери, и в одиночестве, за отсутстви-ем охраняющих продолжающихся материнских сил» (284).
Ничтожность шанса уцелеть в бытии равнялась почти невозможности, что подчеркнуто автором ан-тропоморфной параллелью:
«...Не удивительна трава на лугу, где ее много и она живет плотной самозащитой и место под нею влажное, так можно выжить и вырасти без особой страсти и надобности: но странно и редко, когда в голую глину или в странствующий песок попадают семена из без-ымянного бурьяна, движимого бурей, и те семена дают следующую жизнь одинокую, окруженную пустыми странами света и способную находить питание в мине-ралах» (285).
Природное бытие в этом фрагменте обретает человеческие черты: «глина» «голая», «песок» «странствующий», «бурьян» «безымянный». Но в этой движущейся пустыне «странно и редко» из случайно попавшего семени зарождается жизнь, одинокая, окруженная пустотой мира, вынужденная добывать пропитание не из почвы, а из минералов, то есть приспосабливаться, изменять свои видовые качества.
Думается, что в этой параллели интенционально прорисовывается авторский замысел: прочие рождены размышлением писателя о новом человеке. Вот что напишет о нем Платонов в Записной книжке: «.борьба с миллионом страданий, с тьмой зверей делает из него чудовище; чудовище в противоречии с действительно новым человеком, который (нов<ый> чел<овек>) в нем же самом был скрыт и погребен „чудовищем“». Великое противоречие внутри: чудовище / сокровище» [Платонов 20 06: 79].
Жизнь, столь обычная у «оседлых» людей, становится Идеей прочих, ради которой они трудятся столь же неистово, как Чепурный для своего Чевенгура. Существование каждого из них было самостоятельным поединком с враждебно настроенным миром.
Изображение этих «несуществующих людей» Пла-тонов моделирует с редкой детальностью, обнаружива-ющей то ключевое значение, которое они имеют в его замысле.
«Никто из прочих не видел своего отца, а мать пом-нил лишь смутной тоской тела по утраченному покою тоской, которая в зрелом возрасте обратилась в опустошающую грусть» (284).
Они естественный результат человеческой беды сиротства. Сквозь данную призму показаны все основ-ные герои «Чевенгура». Но если у Саши Дванова есть кому направить неустойчивую линию его жизненного стремления он помнит отца, а у Чепурного хватает жизненного запаса выносить и родить идею комму-низма в Чевенгуре, то прочие находятся в иной пози-ции. Главной утратой для них является отец, призван-ный обеспечить человеческое в человеке. Без матери прочие не имели бы себя в мире, без отца они не явля-ют себя людьми, что и приносит страдание: они «ни-кто», ибо жизнь движется родовой вертикалью.
«Поэтому отец превращался во врага и ненавистни-ка матери всюду отсутствующего, всегда обрекающе-го бессильного сына на риск жизни без помощи и от-того без удачи» (284).
Но в этой абсолютной покинутости и пытается рас-смотреть автор небывалую и немыслимую для обычно-го человека жизнестойкость прочих.
«Но истратив все силы на удержание в себе той первоначальной родительской теплоты против рвущего с корнем встречного ветра чужой, враждебной жизни, и умножив в себе ту теплоту за счет заработка у именного настоящего народа, Прочие создали из себя самодельных людей неизвестного назначения; причем такое упражнение в терпении и во внутренних средствах тела сотворили в прочих ум, полный любопытства и сомнения, быстрое чувство, способное променять вечное блаженство на однородного товарища <...> и еще несли в себе прочие надежду, уверенную и удачную, но грустную, как утрата. Эта надежда имела свою точность в том, что если главное сделаться живым и целым удалось, то удастся все остальное и любое, хотя бы потребовалось довести весь мир до его последней могилы.» (286).
Показанный здесь процесс самосотворения прочих венчается рождением человека нового качества он «самодельный», но его «назначение» в мире еще «неизвестно», однако оно уже связано с надеждой: «что если главное сделаться живым и целым удалось, то удастся все остальное и любое».
Вот только характеристика этой надежды двойственна: она «уверенная и удачная, но грустная, как утрата». В чем ее смысл?
Продолжим цитирование текста
«.но если главное исполнено и пережито и не было встречено самого нужного не счастья, а необхо-димости, то в оставшейся недожитой жизни найти некогда потерянное уже не успеешь, либо то утра-ченное вовсе исчезло со света: многие прочие исходили все открытые и все непроходимые дороги и не нашли ничего» (286).
Похоже, что данный фрагмент текста сконструиро-ван по сказочному принципу: «пойди туда не знаю куда, принеси то не знаю что», воплощающему, в из-вестной мере, «принцип неопределенности». Главная неопределенность заключается в невозможности предугадать результаты эксперимента, суть которого в художественном конструировании автором «утечки» прочих из утвердившейся в обществе иерархии соци-альных ролей и функций, отождествляющей смысл и пользу. Они оказываются для нее (иерархии) «не-существующими людьми». А поскольку прочие имеют «ум» и «надежду», то, согласно авторской логике, они способны образовать новую дружескую форму от-ношений между собой. (Подобные человеческие от-ношения Платонов, видимо, и имел в виду, когда писал Горькому о своих переживаниях по поводу невоз-можности опубликовать роман: «У многих людей есть коллективистские чувства и действия. Поэтому можно благодарить за такую, к сожалению, редкость. Может быть, в ближайшие годы взаимные дружеские чувства „овеществятся“ в Советском Союзе и тогда будет хорошо. Этой идее посвящено мое сочинение, и мне тяжело, что его нельзя напечатать» [Платонов 1991: 411]). Однако до Чевенгура они не находили на земле такого места, где бы дружеские «чувства и действия» возобладали, хоть «исходили все открытые и все непроходимые дороги». Таким образом, моделирование образа прочих основано на гипотетическом отношении к бытию, определяемым новым сознанием, которое не опосредованно, не связано с законами социума, условиями воспитания и культуры. Это взгляд на материю самой материи, парадоксальное осознание в этом зеркале самой себя.
Наиболее отчетливое «овеществление» такого рода сознания мы видим в образе Якова Титыча старейшего и мудрейшего из прочих. Он «знал все, о чем другие люди лишь думали или даже не сумели подумать» (300). В разговоре с Копенкиным Яков Титыч объясняет происхождение глубины своего проникновения в мир:
Умный я сделался, что без родителей... человека из себя сделал. Сколько я делов поделал. сколько тя-гостей изжил и дум передумал, будто весь свет на своих руках истратил. (301).
Качественность сознания, выращенного таким «способом», наиболее явственно обнажает себя в ноч-ных «собеседованиях» героя со своей «душой».
«Яков Титыч любил вечерами лежать в траве, видеть звезды и смирять себя размышлением, что есть отдаленные светила, на них происходит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она недостижима и не предназначена; Яков Титыч поворачивал голову, видел засыпающих соседей-прочих и грустил за них: „И вам тоже жить там не дано, а затем привставал, чтобы громко всех поздравить: Пускай не дано, зато вещество одинаковое: что я, что звезда.“» (300).